Страшилище - Брай Марьяна - Страница 15

– Дядюшка, – мой голос звучал настолько холодно, что даже Марфа, убиравшая со стола, замерла. – Я ценю вашу… заботу. Но продажа усадьбы не обсуждается. Никогда.

Он поперхнулся вином и уставился на меня, словно впервые увидел. Наверное, не ожидал, что тихая племянница может говорить таким тоном. Что ж, пусть привыкает. Я больше не та растерянная девочка, какой была в первые дни после смерти отца.

– И как ты мне помешаешь? – глаза его блестели пьяным блеском.

– Марфа, я думаю, у нас недостаточно средств на вина. Откуда оно взялось? – спросила я экономку.

– Это то, что осталось в поместье. Есть еще несколько бутылок в подвале, – ответила Марфа.

– Думаю, их стоит продать. Нам скоро будет нечего есть. Тем более с нашими-то аппетитами, – я зыркнула на дядю в момент, когда он насаживал на вилку очередной кусок жареной домашней колбасы.

– То есть, ты собираешься упрекать меня в еде? В самом основном? Я же оставил свою привычную жизнь только ради того, чтобы приехать сюда! В эту Тмутаракань! – он говорил все громче и громче. И, наверное, заорал бы во всю глотку, даже принялся бы всё крушить, но в дверь постучали, и он замер.

– Открой, Марфа. Гости нежданные, но проводи к столу, – быстро скомандовала я. Не хотелось сейчас оставаться с дядей наедине. Зря я подняла эту тему с пьяным. Кто его знает, на что он способен?

Через минуту в столовую вошел молодой человек, при виде которого я невольно выпрямилась. Высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и внимательными карими глазами, он словно сошел со страниц английского романа. Тёмно-зелёный сюртук сидел безупречно, выдавая дорогого портного. Но держался незнакомец без манерности.

– Михаил Савичев, – представился он, элегантно поклонившись. – Простите за вторжение, тем более, полагаю, у вас гости.

Дядюшка моментально оживился, засуетился, приглашая гостя к столу. Я заметила, как изменились его манеры: куда делась недавняя развязность? Теперь передо мной был само радушие и учтивость:

– Михаил, да вы мой тезка! Мы рады гостям, и у нас всегда есть место за столом для таких важных персон, как вы!

Гость посмотрел на меня вопросительно, но я не успела открыть рот, чтобы представить дядю.

– Я дядюшка Верочки. И дядя покойного, любимого всеми нами, но ушедшего до срока Николая, папеньки Верочки.

– Вера Николаевна, – Савичев заметил, что дядя мой подшофе, и, улыбнувшись, повернулся ко мне, – вы, верно, меня не помните? Мне передали, что у вас проблемы с памятью… Мы встречались у нас дома, когда ваш батюшка приезжал к отцу. А раньше, в детстве, много времени проводили вместе, поскольку я постарше, и мне поручали за вами приглядывать, – он тепло и искренне улыбнулся.

Я покачала головой и улыбнулась. Обидно, наверное, молодому человеку, что я не помню его заботы.

– Вы больше интересовались книгами в нашей библиотеке, чем обществом. Помню, как отец шутил, что вы пошли в батюшку.

Что-то в его голосе изменилось, когда он упомянул своего отца. Тень набежала на красивое лицо, уголки рта едва заметно опустились.

– Собственно, поэтому я и приехал, – Савичев отставил чашку, которую успела наполнить Марфа. – Вера Николаевна, я должен спросить… Не осталось ли среди бумаг вашего батюшки каких-нибудь писем от моего отца? Или, может быть, записей об их совместной работе?

Я замерла. Снова эти расспросы о бумагах! Сначала Строгов, теперь Савичев… – Видите ли, – продолжил он, заметив моё замешательство, – две недели назад в нашем доме тоже случился пожар. Отец… отец пропал. Его не нашли. Все документы сгорели. И теперь я пытаюсь собрать хоть какие-то крупицы информации о его последних днях, о том, чем он занимался.

– А теперь, любезнейший Михаил… – дядюшка придвинул свой стул ближе к гостю, заслоняя меня плечом. – Давайте обсудим дела посерьезнее. Я как опекун Верочки…

– Временный опекун, – не удержалась я, но дядюшка только отмахнулся.

– Как опекун я теперь веду все дела семьи. И любые вопросы…

Я заметила, как Савичев чуть заметно поморщился. Его взгляд скользнул по дядюшкиному лицу, мгновенно оценивая, и в глазах промелькнуло что-то похожее на брезгливость. Впрочем, он тут же спрятал это выражение за безупречно вежливой улыбкой.

– Разумеется, Михаил… – начал было он, но дядюшка снова перебил:

– Вот-вот! О формальностях! Я как раз изучаю бумаги брата, и если вас интересует что-то конкретное…

– Наши отцы много общались в последнее время, а ваш отец часто приезжал к нам, они подолгу беседовали в кабинете. Я слышал обрывки разговоров о каком-то открытии… – гость, по всей видимости, понял, что из себя представляет господин за столом, и продолжил говорить со мной.

– Открытии? Какого рода? – не унимался дядя, и я решила, что здесь нам поговорить точно не удастся.

– Не знаю, – Савичев покачал головой. – Они были очень осторожны. Но я никогда не видел отца таким… воодушевленным. Он словно помолодел, глаза горели, как у мальчишки. А потом… потом все это случилось.

Я старалась подавать гостю знаки, мол, здесь не стоит говорить, и он, наконец, поняв меня, сообщил, что ему пора. Они долго раскланивались. Наверное, дядя тоже пошел бы на улицу, но Марфа совершенно к месту вынесла горячие, пахнущие корицей булочки.

Я провожала Савичева до экипажа. Он задержался возле дверцы, посмотрев мне за спину. Убедившись, что дядюшка остался в доме, тихо произнес:

– Вера Николаевна, не откажите мне в любезности отобедать завтра в моем доме. Есть вещи, которые… лучше обсудить без лишних ушей. Я понимаю, что вам в вашем состоянии, наверное, не очень приятно выходить из дома… – когда он это сказал, я вспомнила, что лицо мое не забинтовано!

А ведь столько времени мы сидели за столом, и он ни взглядом, ни поведением не дал понять, что ему неприятно. Или он не удивлён моим внешним видом, так сильно подурневшим?

Его взгляд был серьёзным и немного тревожным. Я кивнула, понимая, что это, возможно, мой шанс узнать правду о происходящем.

– Я пришлю экипаж к полудню, – добавил он, целуя мне руку на прощание. Возвращаясь в дом, я чувствовала на себе пристальный взгляд дядюшки из окна столовой. Что-то подсказывало мне: завтра он сделает все возможное, чтобы помешать этой встрече.

Когда Савичев уехал, я еще долго стояла на крыльце, глядя вслед его экипажу. Что-то подсказывало мне: это только начало. И возможно, мой странный дар как-то связан со всем этим…

Глава 18

Вечером, оставшись одна в своей комнате, я перебирала в памяти события последних дней. Строгов спрашивал про письма. Савичев интересовался документами отца. Дядюшка роется в бумагах и библиотеке, думая, что я не замечаю. Все они что-то ищут. Но что? И почему после пожара в доме Савичевых пропал его отец? Слишком много совпадений для простой случайности.

Марфа. Нужно поговорить с ней. Но осторожно. Возможно, она молчит не просто так, а потому, что отец взял с неё слово. Или… потому что боится? Я подошла к окну. В лунном свете сад казался таинственным и немного зловещим.

Где-то там, в его глубине, стояла раньше отцовская лаборатория, превратившаяся теперь в темное пятно на земле. Руины разобрали, и дворник показал мне всё, что от неё осталось. Я не нашла там ничего, что могло бы показаться странным или же натолкнуть на какую-то мысль.

– Что же ты хотел сказать мне, Николай Палыч? Или сказал, но эта информация умерла вместе с тобой и Верой? И почему все вокруг уверены, что ты оставил какое-то послание? А главное, связано ли это с той силой, что просыпается во мне? С тем странным жаром, который я научилась чувствовать? Нет, это не может быть совпадением. Слишком много всего случилось после твоей смерти, – шептала я, смотря в темноту. Фокус иногда переключался на мое отражение, но я сразу меняла его.

Утром, когда по нашей новой привычке Марфа принесла мне в комнату кашу с желтым, словно летнее солнце, кружком масла в центре тарелки, я решилась: