Мне снится гольф - Апдайк Джон - Страница 10

Так что поосторожнее с гимми, друзья. Я стараюсь не принимать эти подарки, даже если в глубине души чувствую, что могу промахнуться. Если я не промахиваюсь, то полученное удовольствие все равно съедается болью в спине, возникающей, когда нагибаешься, чтобы достать мяч из лунки. Если же я промахиваюсь, то только тогда начинается игра, настоящая игра. Ведение счета в гольфе настолько примитивно, что мне кажется неправильным еще больше его упрощать, отказываясь от той его части, которая играется на короткой траве и требует мягкой искусности, присущей также игре в пул, крокет или шары. Те удары, которые вы не сделали из-за гимми, начнут вас терзать, когда вы снова столкнетесь с реальностью. Правда, вы можете сказать, что время, сэкономленное благодаря гимми, нельзя не учитывать, принимая во внимание, что продолжительность игры и без того очень велика. Но на такой довод я отвечу следующим образом: если именно это время вы хотите сэкономить, тогда вам вообще не имеет смысла выходить на поле. Можете сразу проследовать в клабхауз и сдать карточку, со счетом, который для вас был бы возможен только в том случае, если бы на каждом ударе у вас был маллиган[51], после потери мячи возвращались бы в игру без штрафов, а на каждом пате давался бы гимми.

Проблема кэдди[52]

В наше время набирает силу кампания за возвращение кэдди на американские гольф-поля. В журнале «Гольф дайджест», а также в ряде других изданий можно прочитать о том, насколько они полезны: пожилому гольфисту для сохранности его сердечно-сосудистой системы гораздо полезнее ходить пешком, нежели ездить на машинке, кроме того, улучшается состояние полей, так как по ним не колесят моторизованные багги, не говоря уже о том, что так лучше для самого кэдди, который в течение нескольких часов будет носить на спине два гольф-бэга по 10 кг каждый, вместо того чтобы поедать в «Макдоналдсе» насыщенный холестерином гамбургер. Что стало бы с Ли Тревино, если бы веселый Херман Митчелл не подавал ему его верный ведж[53], или с Ником Фалдо, не будь с ним красивого, хотя и крупноватого Фанни Суннесона, нашептывающего ему на ухо милую чепуху в тот момент, когда этот корифей приседает на грине, чтобы взглянуть на линию пата? До чего же, должно быть, приятно, когда вы щеголеватой походкой свободно вышагиваете по гольф-полю, а ваши клюшки следуют за вами на плече крупного веснушчатого парня! И вот вы подошли к блестящему в траве мячу, проводите с кэдди короткое совещание, и в результате на свет божий извлекается шестой айрон, который кэдди, пока он следовал за вами, с любовью отполировал влажным полотенцем до редкого блеска. Затем молодой человек в почтении замолкает, а вы внимательно осматриваете раскинувшийся вдалеке от вас грин, пару раз, работая одними кистями, покачиваете клюшкой и, наконец, под ритмичную музыку шуршания трущейся о воздух клюшки и звука удара бьете. «Очень смелый удар, – говорит кэдди, почти впадая в экстаз, – если бы не слишком сильное обратное вращение, мяч точно попал бы в лунку!»

Как ни идиллично выглядит эта картина, идея кэдди все же вызывает у меня какое-то внутреннее сопротивление. Сущность его в том, что я хочу оставаться один на один со своим гольфом. Мне ничуть не мешают мои партнеры или соперники по игре, ведь без них и игра не игра, а просто тренировка. К тому же постоянное присутствие на поле незнакомцев, по преимуществу молодых, делает игру похожей на какое-то спортивное мероприятие бандитской группировки. Моя игра требует осторожного обращения. Она настолько переплетена с возносимыми мною бессловесными молитвами, с обращенными к самому себе наставлениями, с зыбкими образами происходящего на поле, что даже легкое давление на нее дополнительной пары глаз превращает созданную мною хрупкую конструкцию в груду обломков. «О чем думает этот кэдди? – свербит у меня в голове. – И как же он должен меня ненавидеть!» А что, если после моего идиотского удара третьим вудом я для него перестал существовать, провалился в преисподнюю и более не достоин уважения? Мне начинает страстно хотеться доставить удовольствие этому парню, ну или хотя бы не отправлять его на бесполезные поиски мячей в лесу или в заросли дикой малины, где выделяемые ивами токсины и болезни Лайма атакуют его голые лодыжки. Через некоторое время это желание становится настолько навязчивым и контрпродуктивным, что невольно вспоминается одно из старых правил гольфа – чем больше стараешься, тем хуже играешь!

«Да ладно, брось! – слышу я голоса адвокатов игры с кэдди. – Ты все это напридумывал у себя в голове».

Да, так оно и есть. Но ведь «в голове» – это как раз там, где и происходит игра в гольф. Играя, ты становишься сверхчувствительным, тебя поражает нарциссизм, а этому кэдди вообще все равно, хорошо ты играешь или плохо. Но если ему все равно, тогда почему он все время следует за мной и каждый раз, когда я не попадаю по мячу, издает какой-то хрюкающий звук? Однако и этот довод сторонники игры с кэдди легко парируют: ему, мол, все безразлично ровно настолько, насколько требуется, чтобы ты не зажимался. Он желает тебе добра, но делает это, сохраняя дистанцию, в дружеской, отвлеченной манере. Для него это всего лишь работа.

Вот вы и проговорились! Для меня гольф – это игра, сливающаяся с наслаждением, а тут рядом торчит этот подросток и превращает процесс в работу, да еще в такую работу, с которой меня следовало бы немедленно уволить за профессиональную непригодность.

На самом деле большинство американцев не знают, как вести себя со слугами. Из-за нашей демократической традиции мы воспринимаем их как людей. Французскую знать слуги окружали, начиная с утреннего туалета. Такое было возможно, потому что слуги не считались людьми. Они были подобиями людей, созданными для оказания услуг. Гольф, конечно, не настолько интимен, как утренний туалет, но все же он занимает свою нишу – где-то между сочинением стихов и занятием любовью. Попробуйте написать хотя бы одно стихотворение при том, что какой-нибудь слегка встревоженный и сильно потеющий молодой человек всякий раз, когда вы собираетесь написать следующее слово, норовит подать вам новый карандаш. Вы, конечно, скажете, что гольф – это не поэзия. Готов с этим согласиться, и тем не менее я хотел бы, чтобы он стал ею, чтобы божественные рифмы приняли облик нескончаемого града хороших чистых ударов, а место знаков препинания заняли бы четко забитые паты. Существует некое внутреннее пространство, в котором развивается поэтический сюжет игры. Какая-нибудь шутка, адресованная через весь фэйрвей старому приятелю, не способна разрушить это пространство, но, как ни странно, присутствие на поле дышащего тебе в затылок кэдди его легко разрушает.

Мой последний опыт игры с кэдди таков. За то время, что мы ходили вместе, я узнал, что: а) у него диплом бизнес-администратора и он ищет работу, а рынок Массачусетса очень плохой; б) предыдущей ночью он загулял и лег спать после половины четвертого; в) его подружка однажды прочитала какую-то мою книжку; г) ему хотелось бы, чтобы мы с партнером выиграли этот матч, потому что тогда в следующий раз он опять носил бы мои клюшки и заработал бы еще немного бабла; д) он рассчитывал получить за работу не по официальному клубному тарифу, а значительно больше. Когда же я упомянул, что клубная ставка составляет двадцать долларов, он чуть не рассмеялся мне в лицо. Таким образом, в дополнение к моим стандартным проблемам, связанным с гольфом, мне пришлось еще и переживать за этого перца в связи с отсутствием у него работы, его похмельем, начитанностью подруги и чаевыми.

Чаевые для кэдди, неизбежные, как сама смерть, становятся серьезной проблемой. У меня ни разу не было кэдди старше 14 лет, который, получив деньги, не выглядел бы недовольным. До 14 лет они еще финансово невинны и радуются всему зеленому. Но однажды в Ирландии после игры в шторм, разыгравшийся вперемешку со снегом и дождем, я наблюдал, как группа агрессивных кэдди напала на организатора нашей гольф-поездки, при этом последний с риском для собственной жизни настаивал на неизменности предложенных им чаевых. Работа кэдди в Ирландии и Шотландии – это не то, чем занимаются перед началом настоящей карьеры. Это и есть сама карьера, которая складывается день за днем под темными облаками кельтского стоицизма и алкогольных паров.