Шанс (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 12

Император не спешил.

Он хотел, чтобы каждый из них ответил и, если кто-то пытался отмалчиваться, громогласно к нему обращался. В духе «А что думает по этому вопросу такой-то?»

На самом деле формула приговора выглядела достаточно мягкой. Почти будничной. За исключением того, что возместить никто из них ничего не мог.

Константин же, выдержав паузу, спешился и поклонился иерархам. Низко и правильно. Ну, почти. Он совершил довольно характерный японский поклон с прямой спиной. Глубоко, но… спина не согнулась. После чего отошел с помоста, сел на коня, которого ему подвели, и максимально громогласно объявил:

— Вне Церкви нет закона!

Толпа ахнула.

— Отныне этих людей более не защищает закон. Любой может их убить, ограбить, избить или продать в рабство. До покаяния и возмещения! Но возместить они не в силах. Посему, власть данной мне при вхождении на престол, я приговариваю этих людей к смертной казни. Дабы не множить их мучения!

Произнес он и крутанулся на коне, который захрипел от близости возбужденной толпы.

— И помните! — выкрикнул Константин. — Вымогательство взятки — суть соблазнение верных! Воровство у василевса — святотатство! А служебный обман или неисполнение своих обязанностей, ведущие к урону тем, кто служит — есть несправедливость против богоустановленного порядка!

Замолчал.

Медленно обводя толпу взглядом.

Затихшую.

Обалдевшую.

А уж как иерархам стало не по себе, от осознания того, что провернул только что Константин. И ведь не возразишь. И ведь не оспоришь. Тем более теперь, когда приличная часть города сама видела и слышала все. И эти простые люди, которые давно и основательно устали от поборов, любого растерзают, кто рискнет опротестовать эти слова.

— Увести и казнить! — рявкнул он своим стражникам.

И те поволокли воришек к заранее уговоренному месту. Где и исполнили приговор.

Просто.

Буднично.

Без лишних затей…

Вечером того же дня к нему наведались гости: крупные дельцы столицы. Вид они имели нервный и встревоженный. Не хотели они к нему ехать, планируя проигнорировать приглашение, или как-то оправдаться. Анна Константину об этом накануне рассказывала, ибо слышала разговоры отца.

А тут — явились.

Не стали искушать судьбу… слишком уж лихо Константин повернул ситуацию там, на площади, нанеся им по сути очень неприятный контрудар. Он ведь перевел взяточников и тех, кто должным образом не старается по службе, в положение крайне печальное. Разумеется, закон суров, но мы все люди и умеем договариваться. Но… все одно — тревожно. Ведь прецедент…

— Как вы знаете — в городе денег нет, — начал Константин, кивнув Деметриосу. — А они нужны. Не столько мне, сколько городу. Ибо деньги кровь торговли и ремесла. Вводить новые пошлины или налоги я не стану. Это бессмысленно.

— Нам казалось, что вы именно так и поступите, — возразил Лукас, осторожно вставляя шпильку.

— Печально, что я произвожу впечатление того, кто станет собирать сметану на говне. — холодно процедил император.

— Земля слухами полнится, — оскалившись произнес один из крупных торговцев.

— В слухах ведь главное, что? Не знаете? — переспросил Константин.

— Что? — спросил Метохитес, позволив себе едкую полу-усмешку.

— Главное самому не поверить в то, что ты сочиняешь, — глядя Метохитесу глаза в глаза, ответил император. А он уже себя неплохо эмоционально накрутил и давил взглядом недурственно.

Тот выдержал.

Чуть дернул щекой, но выдержал. Ну и усмешку с лица убрал от греха подальше.

— Я собрал вас для другого. — продолжил император, выждав театральную паузу. — Благодаря отчету и докладу Деметриоса, — кивнул он снова на эпарха города, — мне стала понятна структура торговли города. Кто чем занимается, торгует и живет. И я удивился.

— Чему же? — нервно спросил Метохитес, которого только что назвали тем, кто сдал всех остальных и корчит из себя оскорбленную невинность.

— Из северной Персии через Черное море к нам идут не столько ткани, сколько пряжа, шелк-сырец и прочее шелковое сырье. Здесь его перекупают как есть и везут дальше. Понимаете?

— А как его должны везти? — удивился Лукас Нотарас.

— У нас хватает свободных рук, чтобы организовать ремесленный передел и из сырца получить нить, из нити получить ткань и покрасив ее, уже в таком виде продавать.

— Вы серьезно? — неподдельно удивился Деметриос.

— Из вашего отчего видно, что у нас есть свободные рабочие руки и площади. Нужны только оборотные деньги.

— И сколько их нужно?

— Десять тысяч дукатов.

По помещению прошла волна нервных вздохов.

В представлении этих людей император собирался «поставить» их на десять тысяч дукатов. Просто в качестве откупа и прекращения атаки. Никто из них в серьез не воспринял это предложение.

Константин же продолжил.

— Эти деньги отобьются за полгода. И уже с небольшой мастерской пойдет прибыль тысяч по сорок — сорок пять дукатов. Прибыли, а не оборота. А вообще, если перехватить все шелковое сырье, то мы можем и пять таких мастерских загрузить.

— Венеция едва ли нам это позволит, — осторожно возразил Деметриос, до конца, не веря в то, что слышит.

— Даже если взять в долю Геную? — улыбнулся Константин. — Я могу гарантировать ее участие для парирования недовольства Венеции.

— Все не так просто, — нахмурившись произнес Метохитес.

— Порою все намного проще, чем кажется. — вновь улыбнулся император. — Но я вас не тороплю. Подумайте.

На этом и закончили.

Разошлись.

* * *

На следующий день. Афон. Великая Лавра

— Что там? — поинтересовался игумен у гонца, который разбудил его ни свет не заря, но сейчас стук был таким, что дверь келлии опасно шаталась. — К чему такая спешка⁈ — позволил он себе раздражение, отворяя.

— Новости из Константинополя. — встревожено проговорил монах. — У Софии казнь провели…

Слова словно повисли в воздухе.

Игумен чуть поиграл желваками, после чего молча оделся. Еще раз глянул на монаха и стоящего за ним гонца, и скомандовал:

— В трапезную! Быстро! Зови всех.

Четверти часа не прошло, как трапезной уже сидели все старшие, а также еще трое, которых никогда не звали, но которые всегда приходили, если пахло бедой.

Гонец встал у стены, лицом к столам. Снова поклонился.

— Рассказывай, — тихо произнес игумен.

— Суд был вчера, — начал он. — До полудня. На Августеоне[3], перед Святой Софией. Алтарные двери были открыты.

В комнате кто-то втянул воздух так громко, будто подавился.

— Кто присутствовал? — спросил эконом.

— Патриарший синклит. Два митрополита. Протопресвитер Софии. Диаконы. Народ. Много народу.

— А Император?

— Лично. Стоял у помоста… словно проситель.

— А обвиняемый? — голос игумена был ровный, но пальцы на посохе побелели.

— Подсудимые. Их было четверо. Привели связанными.

— В чем их обвиняли?

Гонец выучил формулу наизусть, поэтому произнес ее без запинки, будто это молитва:

— В святотатстве за воровство у василевса. В соблазнении верных за вымогательство взятки. В несправедливости против богоустановленного порядка за ложь в документах и ненадлежащее исполнение обязанностей.

По столам прошел шорох, а кто-то невольно уронил четки.

— И все? — тихо спросил книжник.

— Все. Константин озвучил обвинения и попросил Церковь рассудить.

Старый келарь[4] хмыкнул — не смешно, а словно от боли.

— И каким был приговор? — игумен не повысил голос, но по залу это прокатилось как удар.

— Виновных предали временной анафеме — до покаяния и возмещения.

В трапезной на миг стало легче: будто выдохнули все сразу.