Шанс (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 17

У иконы Николая Чудотворца стоял мужчина в достаточно дорогой одежде и молился, благодаря за удачную и спокойную дорогу. Спокойно и технично, без явного рвения. Выполняя скорее привычный ритуал, чем важное сакральное действие…

— Георгий, — вежливо прошептала женщина подходя. — Давно тебя не видела. Уж не хворал ли ты?

— Дела… — развел он руками. — Пришлось отлучаться из города. В Трапезунд к родителям ездил.

— Здоровы ли?

— Слава Богу. А вы тут чем живете?

— Нотараса помнишь?

— Как старого пройдоху не помнить? Он меня до сих пор к себе на порог не пускает, после того случая.

— Говорят, что дочка его зачастила во дворец, — произнесла она голосом заговорщика.

— Врут, — возразила вторая женщина, стоявшая рядом.

— О! Кумушка! И ты тут? — удивился Георгий.

— Рада тебя видеть.

— А чего сразу врут? — насупилась первая женщина.

— Анна Нотарас… — произнесла кумушка это имя осторожно, словно оно могло обжечь. — Девка она умная. Слишком умная для своей доли. Такие или в монастырь уходят, или…

— Или к императорам в постель? — усмехнулся мужчина.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Не говори так. Здесь.

— А где еще? — пожал он плечами. — У лавок кричат, в порту смеются, а здесь хотя бы делают вид, что стыдно.

Женщина поджала губы.

— Говорят, он к ней благоволит.

— Благоволит… — мужчина покатал слово на языке. — Хорошее слово. Раньше это называлось иначе.

— Не язви, — сказала она. — Я не про это. Я про отца ее.

— А что отец?

— А то, что он, говорят, и нашим, и вашим. — кумушка понизила голос еще сильнее. — И дочку свою использует для этого.

— Удобно. — хмыкнул мужчина. — Да только скамейки порой оказываются очень скользкими.

— Вот именно. И все видят его дела. Шепчутся.

— Думаешь, дурным чем-то это закончится? — спросила первая женщина.

— Я не знаю, — покачала кумушка головой. — Злые языки говорят: если она и правда близка к императору, то Нотарас думает, что так он и город удержит, и себя не потеряет.

— А император? — спросил мужчина.

— А император, — кумушка усмехнулась без радости, — не похож на того, кто любит, когда его используют.

— Если это правда — плохо. Если неправда — еще хуже. Слышал я про суд у Софии, слышал. С таким шутки плохи.

— Уже болтают, — продолжила кумушка, будто Нотарас собирается его предать ради своих интересов. И притупляет бдительность дочкой. Она ведь у него красавица.

— А Анна? Ты же говоришь — умница. Зачем ей это все?

— Ее же в монастырь после всего этого отправят. Неужели Лукас этого не понимает?

Кумушка закрыла глаза на миг и произнесла:

— В странные дни мы живем.

Первая ей охотно поддакнула.

Из храма донесся глухой звон — не колокольный, а внутренний, будто кто-то задел цепь.

Обе женщины вздрогнули.

— Пойду, — сказала кума.

— И так много сказали, — согласилась с ней первая.

— Много, — согласился с ними Георгий, внимательно наблюдая.

Она шагнула к выходу первой, но на полушаге остановилась и не оборачиваясь добавила:

— Знаете, что самое странное?

— Что?

— Никто не говорит, что он неправ. Говорят только, что он опасен.

После чего обе женщины быстро удалились, а мужчина остался у стены, глядя на потемневшую от времени икону.

Долго.

Минут пять, а может, и больше. Он не мог больше молиться. Он думал о том, что ему рассказала, и складывал воедино с тем, что уже успел узнать. Представитель торгового дома из Трапезунда.

Наконец, он не выдержал и пошел на выход. Место совершенно не подходило для тех мыслей, которые его тревожили. Требовалось срочно собрать как можно больше сведений и максимально прояснить ситуацию. Ибо чутье его прямо вопило: что-то происходит и есть шанс заработать…

* * *

Анна вошла к отцу без приглашения и уселась в кресло, молча уставившись на него.

Лукас Нотарас сидел зарывшись в бумаги. И был немало удивлен этим вторжением. Обычно дочка вела себя куда тактичнее и не тревожила его по пустякам… от этой мысли он чуть вздрогнул и спросил:

— Что случилось?

— Ничего, — ответила Анна. — Пока.

— Это слово мне не нравится, — настороженно произнес Лукас.

Анна встала и подошла ближе.

Она держалась прямо, но в движениях была резкость и неловкость — та, что появляется у людей, которые слишком рано поняли, что их будут отодвигать в сторону «ради их же блага».

— Я была у Софии, — сказала она, будто это что-то значило.

Лукас дернул плечом.

— И?

— Там говорят.

— Везде говорят, — устало возразил он. — Это город. Он живет разговорами. Что же ты такого услышала, что настолько встревожилась и решила меня отвлечь?

— Говорят про него, — очень серьезно произнесла она.

Лукас поднял глаза и посмотрел на дочь так, будто хотел сказать: «Не произноси», но Анна не послушалась:

— Про императора. Про то, что он делает. Про то, что он может сделать дальше.

— Может, — коротко ответил Лукас и опустил глаза, собираясь читать дальше.

Анна наклонилась к столу и ткнула пальцем в одну из бумаг — не читая, просто привлекая внимание.

— Отец, — сказала она, и голос ее стал тише. — Я слышала другое. Не в церкви. Не на улице. От людей, которые… не должны болтать.

Лукас застыл. На миг — только на миг — в его лице мелькнуло что-то вроде тревоги.

— От кого?

Анна смотрела прямо.

— От людей тех, с кем ты последнее время слишком часто общаешься.

Лукас медленно положил перо.

— Анна.

— Не перебивай, — резко сказала она и тут же сама смягчилась, будто испугалась собственной смелости. — Они хотят его обмануть.

Лукас молчал.

— Они обсуждают дело. Шелк. Мастерскую. Деньги. Они делают вид, что это ради города. А на самом деле…

Анна замолчала, подбирая слово.

— На самом деле они хотят его предать, — сказала она наконец просто, по уличному, и это слово прозвучало в комнате, как плевок на мрамор.

Лукас резко встал.

— Тише.

— Почему тише? — Анна тоже поднялась. — Ты боишься стен? Или боишься меня?

Лукас шагнул к ней, и в его движении было нечто, чего Анна давно не видела: раздражение на грани страха.

— Ты вообще понимаешь, куда лезешь?

— Я понимаю, что они играют. — Анна сжала кулаки. — И что это может его разозлить.

— А если разозлит? — Лукас почти прошипел. — Ты думаешь, он будет разбираться, кто прав, кто виноват? Он ударит — и попадет по всем. По всем, Анна.

— Тогда надо остановить их, — сказала Анна.

Лукас смотрел на нее долго. Потом устало опустил плечи, как будто на секунду стал очень старым.

— Остановить? — тихо переспросил он. — Кого? Их? Или его?

— Их, — твердо сказала Анна.

— Не лезь, дура! — рявкнул он. Слова были грубые, но голос — не злой. Скорее отчаянный. — Не лезь, пожалуйста.

Анна побледнела.

— Так ты меня так защищаешь? — спросила она, и в голосе прозвучала обида.

— Я защищаю тебя, себя, всех нас и то, что у нас еще есть.

Анна отступила и спросила с вызовом:

— А что у нас есть, отец? Бумаги? Печати? Твои сундуки? Твои привычки?

Лукас дернул губой, будто хотел усмехнуться, но не смог.

— У нас есть жизнь, — сказал он. — Пока.

Анна смотрела на него. Потом медленно сказала:

— А у него есть воля. И он не любит, когда его используют.

Лукас резко поднял руку: остановить, не ударить.

— Хватит! Ты сказала. Я понял. — он, обойдя стол, подошел ближе, наклонился к ней так, чтобы никто не услышал, даже стены. — Запомни: в этом городе слухи убивают быстрее меча. И ты — не меч.

Анна сжала губы.

— Тогда кто я?

Лукас помолчал.

— Ты — моя дочь, — сказал он наконец. — И потому ты не имеешь права быть смелой там, где смелость — это просто глупость.