Шанс (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 20

— А твой отец? — спросил он.

— Отец… — произнесла она и замолчала.

Минуты на две.

Было видно — подбирает слова.

— Отец ненавидит хаос, но живет им, — наконец, сказала Анна.

— Что значит «хаос»?

— Я… я даже не знаю, с чего начать. С одной стороны, отец умен. Но с другой все его цели, что страсти. Да, он всегда хотел нас защитить и сохранить наше благополучие. Но это у него шло как желание, как страсть. Разумные же цели он всегда ставил ситуативно и менял без всякого порядка.

— Мне он показался довольно разумным. Во всяком случае, в оценке перспектив. Да, это упадничество, но рациональное и имеющее под собой немалый здравый смысл.

— Это не его мысли. Он впечатлился словами Метохитеса и воспринял их как свои. С ним такое бывает. И, боюсь, он этого даже не замечает. Отец просто принял рассуждения Деметриоса о том, что городу конец. Посчитал их правильными. И растворившись в них, стал ими жить.

— И давно?

— Давно, — чуть помедлив, ответила Анна. — Мне об этом еще мама рассказывала. Отец деятельный, страстный, находчивый и полный сил. Но он подвержен чужому влиянию и никак его не ограничивает собственным разумом. Он либо принимает его чувством, страстью, эмоцией, либо нет.

— Против унии он по той же причине?

— Да. — тихо, но как-то глухо ответила она.

— Хм…

— Понимаешь, — продолжила Анна. — Он привык к тому, что на нем держится равновесие в городе. И отец не понимает, как вписать тебя в равновесие.

— А почему так получилось, что все замкнулось на нем?

Анна тяжело вздохнула.

— Потому он, несмотря на свою позицию, очень гибкий и подвижный. Он способен говорить со всеми. Говорить и быть услышанным. Например, с теми же итальянцами. Да, он им не по душе, но они с ним разговаривают и договариваются о делах.

Она помолчала, затем добавила:

— А еще… — голос ее стал тише, — он не верит, что мы победим и султан это знает. Поэтому благоволит к нему. В тебя он тоже не верит.

Константин не ответил.

Анна быстро продолжила, словно боясь, что он разозлится:

— Он не верит не потому, что ненавидит тебя. Нет. Он не верит, потому что слишком много раз видел крах. Он родился в крахе. Он вырос в крахе. Он живет в крахе. И он умеет выживать в крахе. Из-за этого он Деметриоса и услышал. Из-за этого он ему и поверил. А ты… ты ведешь себя так, будто этот крах… этот конец можно отменить.

Константин смотрел на нее и думал: вот она, настоящая опасность.

Настоящая опасность — привычка к краху.

Город, который научился жить в умирании, будет сопротивляться любому, кто предложит жизнь. Потому что жизнь — это ответственность. А смерть — привычка.

Он протянул руку, положил ладонь Анне на затылок, притянул к себе и очень нежно поцеловал. Тепло-тепло. Прижимая ее словно хрупкое сокровище.

После чего тихо спросил:

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Я говорю с тобой, — ответила она.

— Нет, — возразил он. — Ты выбираешь сторону.

Анна замолчала.

Ненадолго.

После чего улыбнулась. Поцеловала его. И произнесла:

— Нет. Я не выбираю «сторону». Я ее давно выбрала. Еще там — в парке, когда навестила вас впервые. Сейчас же… я просто хочу, чтобы тебя… чтобы нас не раздавили.

— «Нас» — это кого?

Анна подняла глаза.

— Меня. Тебя. Отца. Город. Все сразу.

Константин коротко усмехнулся.

— Ты хочешь слишком много.

— А ты нет? — спросила она тихо. — Мне кажется, мое желание легко затеряется в твоих амбициях.

Он не ответил.

Анна осторожно провела пальцами по его груди, остановилась на шраме. У Константина было много шрамов, оставшихся от прошлого обитателя этого тела.

— Скажи мне, — попросила она, — что ты будешь делать? К чему мне готовиться?

Он смотрел в темноту, будто в ней могли быть ответы.

— Ты спрашивала, что я сделаю, если мне скажут «нет». Хм. Я не могу ударить по ним прямо и открыто, да и не хочу. И если я попытаюсь, то проиграю. Проявлю слабость, а она убивает быстрее меча.

Анна молчала слушая.

— Я поступлю иначе.

— Как?

— У меня есть идеи, но пока об этом говорить рано.

— Ты хочешь, чтобы я… помогла?

В этом «помогла» было все: и ее желание быть нужной, и ее страх, и ее готовность, и ее неопытность. И Константин почувствовал, как внутри него поднимается то, что он ненавидел в себе больше всего — привязанность.

Он сел чуть выше, опираясь на локоть.

— Нет, — максимально твердо и уверенно произнес он. — Ты уже помогла. Вовлекать тебя в активные действия нельзя.

— Но почему⁈ — порывисто спросила Анна.

Он посмотрел на нее.

Взял за плечи, крепко удерживая. И произнес:

— Потому что я не хочу тебя потерять. А ты и так — потенциальная цель для удара просто для того, чтобы начать открытую вражду между мной и твоим отцом.

— Константин, — прошептала она.

— Да.

— Если… хм… когда ты начнешь игру… — она замялась.

— Говори же.

— Обещай мне одно. Обещаешь?

Он не любил обещаний. Обещание — это долговая расписка, которую мир всегда предъявит в самый неподходящий момент. Но сейчас он сказал:

— Что?

— Постарайся не уничтожить отца. Прошу. Понимаю, может случиться разное. Но если будет возможность…

Константин молчал долго. Потом тихо ответил:

— Я сделаю так, чтобы он успел переобуться.

Анна закрыла глаза. В этом было и облегчение, и унижение — потому что «переобуться» означало: выжить, а не быть правым…

Часть 1

Глава 9

1449, май, 8. Константинополь

Лукас Нотарас не спал.

Нет.

Это было бы выше его сил.

Он уже который час сидел в кресле и смотрел на тревожные огоньки свечей. Словно завороженный ими.

Пахло вином. Сильно. Он пролил на пол уже пару кувшинов. Да, служанка все убрала, но запах остался и навязчиво довлел в помещении. Но ему было все равно.

Он пил и думал, почти полностью погрузившись в себя.

Слухи.

Чертовы слухи.

Они порой бывают опаснее яда. Лукас это знал очень хорошо. Практиковал. Ценил. Любил. Да и защищаться приходилось, чтобы враги в могилу не сведут.

Вот как сейчас. Упустишь и все — конец… По городу второй день ползли крайне опасные шепотки. Дескать, Анна… его Анна осталась у императора.

Он же ее предупреждал…

Просил…

Уговаривал…

Но нет! Строптивая девка решила все по-своему, как и всегда. Поставив их всех в очень опасное положение.

А от мыслей, что его кровиночка делила ложе с этим… человеком, Лукас начинал испытывать почти физическую боль. Вон — аж руки начинали подрагивать от необъяснимой злости.

Раз.

И он слишком сильно дернулся. Ударился кистью об угол и выронил кубок с вином, пролив его. Снова.

— Проклятье! — прошипел он. — Она ведь все рассказала… — добавил он мысли вслух.

А потом закрыл глаза и помассировал виски.

Она — девочка, которая всегда была умнее, чем казалась.

И она… выбрала сторону.

Но почему?

Но это ладно… Она ведь всех сдала! Всех! Рассказав почти наверняка даже то, что нельзя. Лукас был в этом уверен. Ее мать для него пошла бы на все, за что он ее и ценил. И дочка вся в него. Только жена была ЗА него. А тут…

— Вот же Лукавый парочку свел, — пробормотал он, качая головой.

Зато теперь все встало на свои места.

Она недавно заступалась за него не из жалости, а потому, что она уже была его. Головой и сердцем. От этой мысли Лукас скривился, словно от зубной боли.

Последние недели он наводил особую суету и порой оставался ночевать в гостях. Вот и не уследил за дочкой. Был бы бдителен и не допустил бы… не попустил…