Шанс (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 26

— А мы?

— Мы как раз обязуемся принять их позицию.

— Хм. Представь, я пообещал тебе подарить дом, если ты принесешь мне стадо уток, голов в пятьсот. Ты пригнал, а дома нет. Как трактовать такой договор?

— Как недействительный.

— По какому принципу?

Юноша «выдохнул» его даже не задумываясь:

— Non impleta condicio, non obligat pactum[2].

Видимо, все эти формулы он заучил наизусть. Да так — что они вылетали с языка скорее, чем он успел подумать.

— А мы можем применить этот принцип тут?

— Нет, — уверенно произнес Никола. — В Latetentur Caeli нет ни слова о том, что Папа обязан оказать помощь. То есть, она не является условием. Насколько я знаю, помощь была обещана устно, но так как в документ она не попала, то вся эта болтовня юридически ничтожна.

— Какие мерзавцы, — покачал головой император. — Вообще чудо, что с нашей стороны кто-то подписал такую муть.

— Они были фактически в заложниках, — пожал плечами Никола.

— Хорошо. Посмотри на Latetentur Caeli. К чему в нем можно придраться?

— Так, тут и смотреть не нужно, — улыбнулся Никола. — Это мы в университете обсуждали неоднократно, даже с профессорами. Дело в том, что патриарх умер раньше подписания. А де юре унию заключалась между Святым престолом и Константинопольским патриархатом. То есть, договор ненадлежащим образом оформлен.

— И что это нам дает?

— Как минимум revisio actuum. То есть, мы можем собрать комиссию во главе с действующим патриархом для постановки подписи. Вообще удивительно, что это до сих пор не сделали. Император ведь не субъект церковной воли, а Собор не может действовать без своего главы, то есть, подписи епископов без патриарха — не легитимны. Иными словами, этот договор до сих пор нельзя признать вступившим в силу.

— Серьезно?

— Да, конечно. Он же не подписан сторонами.

— А в чем наш интерес? Какая нам польза в постановке подписи?

— В том и дело, что, начав revisio actuum, мы можем составить Receptio cum interpretatione.

— Акт принятия с трактовкой?

— Да. Это стандартная практика. Я даже больше скажу: Latetentur Caeli на текущий момент не может считаться вступившим в силу. Чтобы этого избежать, нужно либо новый Собор собирать, либо составлять такой акт. Иного пути нет.

— Очень интересно, — подался вперед Константин. — Одно это уже окупило тот факт, что я решил тебе помочь. А ты сможешь сделать правильную интерпретацию?

— Правильную? Это какую? Какая цель?

— Мне нужно, чтобы Latetentur Caeli вступил в юридическую силу, но требования Папы оказались полностью компенсированы.

— Опасная задача.

— Ты же любишь острые вызовы, не так ли?

— Иначе меня бы не выгнали из Болоньи. — усмехнулся Никола.

— Там тебя побили, здесь же все серьезнее. Враги Папы нередко тихо умирают.

— Я люблю такие вызовы, — улыбнулся он. — Разгромить Папу в юридическом споре… О! Вы даже не представляете, какая это будет оплеуха моему университету, который меня выгнал.

— И ты не боишься смерти?

— Так, я уже умер — там, у стены, когда вы меня подобрали. Моя жизнь принадлежит вам. Да и если это было бы не так, я все равно ей бы рискнул. Отомстить профессорам… это бесценно.

— Но тут есть нюанс. — хмыкнул Константин. — Если ты ошибешься в формулировках, то Рим получит возможность обвинить меня в ереси или расколе. Как ты понимаешь, в этом случае погибаем и я, и ты. Тебе они этой выходке не простят.

— Я понимаю, на что иду. А вы?

— Я? — удивился Константин.

— Вы не боитесь, что я донесу о вашей задумке вашим врагам?

— Нет.

— Почему же?

— Потому что ты умный и битый жизнью. А значит, понимаешь, что они тебя убьют в качестве благодарности. Как свидетеля против меня тебя использовать не получится.

— Статус не тот.

— Да. А вот разболтать лишнее на улице ты вполне в состоянии. Зачем им это? Если ты заметил, ни Папа, ни униаты не спешат говорить о том, что Latetentur Caeli недействительна. Догадываешься почему?

— Рискну предположить, что это будет репутационной катастрофой для Рима. — улыбнулся Никола.

— Именно. — вернул ему улыбку Константин. — Рим часто выступает арбитром в сложных правовых вопросах. И если он не смог чисто реализовать даже такое дело, касающееся его самого, то как ему можно доверять? Особенно после Авиньонского пленения и парада Антипап[3].

— Я могу отказаться?

— Да. Главное, не болтать.

— Вот так просто?

— В таком деле заставлять глупо. Я пришел к тебе, потому что верю в то, что ты справишься. Не хочешь? И ладно. Стану другого человека искать.

Молчание.

Секунд.

Двадцатая.

Минута.

— Я берусь, — прошептал студент, глаза которого горели вызовом.

— Ты даже не спросишь за оплату?

— Нет. Мне это не важно. Как я уже выше говорил — отомстить моему университету для меня бесценно…

* * *

Лукас остановился возле двери в нерешительности.

За ней находились покои дочери, которая ему была очень нужна. До крайности. Из-за Константина.

Он бездействовал.

Со стороны казалось, что он проглотил ситуацию и дальше занимается своей бессмысленной возней. Именно так и решил Метохитес, но не он… не Лукас. Обычно он с ним был согласен, сейчас же его природная чуйка буквально вопила об опасности.

Константин уже ударил один раз — до сих пор икалось. Казалось бы — мелкая проказа с тем судом у Софии. А доходы сократились. И Деметриосу пришло показывать больший сбор налогов и пошлин. Через что и долю императора увеличивать.

Да — захочет очень — все вывернет как надо. Но один факт того, что быстрым внезапным выпадом император сумел так больно ударить им по самому больному месту — по кошельку, не имея при этом ровным счетом никаких сил… один этот факт пугал.

Сейчас сил стало больше.

И деньги какие-никакие появились.

И обида… А то, что Константин обиделся, он был совершенно убежден. Поэтому ему и требовалась дочь — чтобы вернуть контроль над ситуацией. И понимать, что делает этот проказник…

Наконец, собравшись с духом, Лукас вошел.

Медленно, спокойно, без гнева. И выглядел скорее усталым, чем жестокими или властным.

Анна сидела у окна и читала какую-то книгу. И когда отец вошел, она даже не повернулась.

— Я слышал, что ты заказала у итальянцев какую-то ученую книгу, — осторожно произнес Лукас.

— «Теория импетуса[4]» Жанна Буридана.

— Интересно?

— Да.

— Про любовь?

— Отец, зачем ты пришел? — холодно осведомилась Анна, наконец-то повернувшись к нему.

— Я решил говорить с тобой как с дочерью.

Он остановился у стены, не приближаясь слишком близко, и продолжил:

— Ты думаешь, что император пришел нас спасти. Ты видишь в нем героя. Мужчину, который бросает вызов судьбе. Это… понятно.

Анна повернулась.

— Он не бросает вызов. Он действует. В отличие от тебя.

— Он лжет тебе, — тихо сказал Лукас. — И себе тоже.

— Нет. Он рискует всем, что у него есть ради спасения города. А ты… ты готов сам этот город закопать в ближайшем овраге. И думаешь лишь о том, сколько еще мешков серебра можно будет вывезти в Венецию.

Лукас не ответил сразу.

— Грубо. — наконец тихо произнес он.

— Тебе никогда не нравилась правда.

— А тебе? Ты разве не понимаешь? Эти мешки нужны только для того, чтобы тебе не подохнуть в османском гареме. А мне не закончить на колу.

Она усмехнулась.

— Ты только этого боишься?

— Анна, дочка. Подумай трезво. Константин не удержит город. У него нет ни войск, ни денег для этого. А когда он проиграет, что неизбежно, то погибнет не только он, но и все близкие ему люди. Султан милосерден, но не к врагам.

— Чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты жила. И чтобы мы оба были там, где нас нельзя будет найти. Например, в Венеции. Но для этого ты должна перестать быть его тенью.