Шанс (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 39

— Придешь завтра?

— Приду. И хлеб будет свежим.

* * *

Порт гудел и вонял.

Впрочем, как всегда. С кораблей постоянно что-то выкидывали за борт и испражнялись, что порождало удивительный аромат, который порой перемешивался с морской свежестью и разносился по окрестным кварталам.

Да.

Причалы последнее время стали убирать, чем немало удивили местных. Но осторожно и без фанатизма, не трогая старые завалы с порченой тарой. Именно тут и сидело, в ожидании работы, два грузчика с сочными прозвищами σίφων и πώγων[1]. За что получил свое смешное прозвание «сифон» первый из них уже никто и не помнил, а он не напоминал. Второй же, крепкий и широкий мужчина славился своей окладистой бородой.

— Гляди-ка, — сказал жилистый, показывая кусочком рыбы на корабль, который медленно и величаво подплывал. — Это к нам что ли пойдет?

— Далеко. Не разглядеть, — покачал головой широкий. И отломив небольшой кусочек лепешки, с удовольствием начал его жевать. — Хлеб…

— Да, — буркнул жилистый. — Я уж и вкус стал забывать.

— У рыбы?

— У хлеба.

— Хлеб… — продолжая жевать мягкую, свежую лепешку, которую они купили в складчину, повторил Борода.

— Слушай, а может, ну его?

— Что? Хлеб? — не понял широкий.

— Чего мы тут горбатимся? Пойдем к нашему императору служить?

Борода внимательно на него посмотрел. Словно доктор на заболевшего. После чего бесцеремонно схватился за голову и начал ее ощупывать.

— Эй! Ты чего! — взвился Сифон.

— Странно. Головой ушибся и видать, сильно, а шишек нет.

— Да не ушибся я!

— Тогда чего ты городишь? Где мы и где император? Зачем ему такие, как мы нужны?

— Мы крепкие.

— Ага… У-бе-ди-те-ль-но. — по слогам произнес широкий.

— Ты разве не слышал, что мальчишки болтают?

— Они постоянно что-то болтают.

— Э-э-э… Темнота! Император наш людей подбирает на улице. Ездит-то он неспроста. Высматривает все. И ежели кто глянется — к себе тащит.

— Ну да и Бог с ним. Мы то тут при чем?

— А пойдем к дворцу? Постучимся. Скажем — так и так, на все готовы. Возьмите на службу.

— Ой сказочник… — покачал головой широкий.

— Осточертело мне все это, — махнул он рукой на корабли и причалы. — Ты вот денег накопить смог?

— Нет. Откуда? — вполне искренне удивился Борода.

— Вот и я — нет.

— Все так живут. — пожал плечами широкий.

— А я — не хочу.

— А я? — не задумываясь ляпнул крепыш.

— И ты не хочешь. Доедай и пошли. Чего тянуть? Чай во дворце даже на чистке нужников кормят сытнее.

— Да чего ты заладил⁉ Это же через весь город идти! Пустое. — отмахнулся широкий.

— Не пойдешь, значит? — нахмурился жилистый.

— Смотри, — отмахнувшись от вопроса, произнес крепыш. — А корабль-то к этому причалу идет. Доедай скорее. Если успеем концы принять да помочь причалить — монетку кинут.

Так и случилось.

Опередили они всех, а одному, самому дерзком, Борода в зубы дал. Без злобы. Просто чтобы отстал.

Все хотели кушать… кхм… жрать, то есть. Посему, чтобы лишних драк не случалось, местные давно условились: кто первый дорывался к кораблю, тот по обычаю и помогал ему причалить. Поэтому наглеца этого, что полез поперек заведенного, никто не поддержал. Побурчали да разошлись. Да и эта парочка вскоре оказались снова свободна. Разгружаться или загружаться не требовалось. Хотя прибыл купец, но… мутный какой-то. Из Александрии. Сразу по прибытии отправился куда-то.

— Не нравится мне это, — покачал головой Сифон. — Вон сколько людей с оружием. Для купца не многовато?

— И товаров не видно. — согласился с ним товарищ. — Пошли к Скиасу.

— Думаешь?

— Пару раз он нам платил за такие сведения.

— А сколько раз гнал взашей? — скривился жилистый.

— Не убудет. — отмахнулся широкий. — Пошли. Дело верное. Очень мутно тут все. Да и куда купец-то направился?

— Вон. Вишь? За ним Янис увязался.

— Скорее пошли. Поглядим. И к Скиасу. Чую я дело верное.

— А к императору во дворец идти, значит, дело не верное. — надулся жилистый.

— Вот у торговца и спросим. — Борода почесал спину. — Но чую, ничем хорошим оно не закончится…

* * *

В этом маленьком храме было прохладно, несмотря на еще теплый сентябрьский денек. Хорошо. Спокойно.

Настоятель степенно делал обход и лишь покачивал головой. То тут, то там виднелись трещины во фресках, а местами даже пробелы, что отзывалось в его сердце болью. Ему было физически тяжело смотреть на то, как храм медленно рассыпался. А ведь его ремонтировать. Не очень давно. Лет семьдесят назад. Сам-то он не видел, но дед рассказывал…

И тут он заметил своего старого знакомого. Когда-то они были друзьями и вместе решили служить Богу, но пути их разошлись. Один ушел в монастырь, а второй остался в общине…

— Давненько я тебя не видел, — улыбнувшись, произнес настоятель. — Ты надолго в город?

— А? — обернулся монах и, увидев его, улыбнулся. — Доброго здравия. Нет. Я завтра уже обратно. По делам с кораблем прибыл. Да. А ты, я погляжу, все еще здесь.

— А куда мне деваться? — настоятель пожал плечами. — Люди те же. Беды те же. Только стены стареют.

Монах посмотрел на трещины.

— Когда стены трещат, люди начинают прислушиваться к эху. Даже если это всего лишь их собственный страх.

— Поэтично. Раньше это называли проще — слухами. — улыбнулся настоятель.

— У вас здесь говорят, что страх стал обычным делом.

— У нас здесь всегда говорят, — чуть помедлив, ответил настоятель.Просто раньше шептались, а теперь спорят.

— Спорят о человеке, — сухо сказал монах. — Это нехороший знак.

— О людях всегда спорят. — пожал плечами настоятель. — Вы просто слишком далеки от народа и не слышите их слов… их жизни.

Монах чуть нервно дернул щекой.

— Ты слышал, что о нем рассказывают?

— Слышал, — спокойно ответил настоятель. — Мне же исповедуются. А женщины живут этими шепотками.

— Про падучую. Про глаза. Про молчание, от которого люди отводят взгляд. Про это ты слышал?

— Да, конечно.

— И не видишь в этом опасности?

Настоятель поглядел на своего старого знакомца как-то устало… даже в чем-то печально.

— Я вижу опасность в том, что люди слишком придают значение словам. Пустым словам.

— Это не слова, — возразил монах. — Это признаки. Когда человек внушает страх не делом, а одним лишь присутствием — это не от Бога.

— От Бога или нет, — возразил настоятель, — решается не тем, что чувствуют при виде человека, а тем, что остается после него.

— Остается страх, — жестко сказал монах. — Разве ты этого не видишь?

— Остается порядок, — также жестко ответил настоятель. — И хлеб. И работа. И тишина по ночам в тех местах, где раньше резали друг друга.

Монах усмехнулся.

— Ты говоришь, как мирянин.

— Возможно, я просто стараюсь не врать самому себе.

— Прелесть порой ослепляет, — осторожно заметил монах. — А свет, который не от Бога, всегда холоден. Он ослепляет, но не греет.

— А ты сам видел свет Бога? — максимально ровно спросил настоятель.

— Я видел людей, которые его видели.

Настоятель кивнул.

Спокойно.

Равнодушно.

Почти что отрешенно. А потом добавил:

— А я вот видел, знаешь ли, другое. Каждый год из года в год наблюдаю за тем, как падают люди. Не из-за света или его отсутствия, а из-за гордыни пастырей, которые словно дети малые бегают за мечтой, но позабыли о делах и долге. Знаешь, почему я остаюсь тут? Потому что, заглядывая в глаза людей, и вижу жажду надежды. Хотя бы лучика. Вокруг все рушится. Все тлеет. Все умирают. А в них еще теплится вера. Ее искры. И надежда, что случится чудо и все переменится к лучшему.

Монах нахмурился и даже как-то помрачнел.

— Ты оправдываешь его.