Вздох (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 12

Практически насильно.

То есть, применив верных ему воинов.

— Что случилось с Государыней? — поинтересовался кто-то из гостей, когда спустя полчаса хозяин дворца вернулся к ним, а Анна — нет.

— Ей стало дурно. Она просила прощение, пожелав отдохнуть.

— Отравил? — скривившись, процедил представитель дома Кантакузин.

— Она жива. — с нажимом произнес Дмитрий. — Ей нехорошо. Видимо, что-то по-женски.

— Если она тут умрет… — озвучил угрозу с открытым финалом еще один влиятельный аристократ.

— На все воля Бога, — покладисто возразил Дмитрий, а потом холодно заметил: — Вы же не хотите, чтобы от своей внезапной она преставилась? Тогда прошу покинуть мой дворец. Государыне нужен покой…

Аристократы удалились.

Не хотели.

Но возразить в моменте сил не имели, ибо прибывали на встречу с минимальным сопровождением. По уже обыкновенному настоянию Дмитрия. Тот терпеть не мог, когда кто-то из его подчиненных демонстрирует готовность защищаться и сопротивляться воли деспота.

В теории могли и потребовать объяснений.

Но…

До реакции самого императора это могло выглядеть как бунт. Поэтому они решили подождать. Доложиться. Но подождать.

Да и сам Дмитрий сел писать брату письмо, информируя его о захворавшей супруге, которая может преставиться в Мистре. Притом куда быстрее, чем его первые две жены…

[1] Это цитата из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Именно это четверостишье император озвучил Анне при первой встрече, смутив и заинтриговав. Перевод:

Но чего страшиться, когда «я» уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.

Часть 1

Глава 6

1450, май, 19. Константинополь

— Вы задаете странные, но интересные вопросы, — произнес философ вставая. — Я с удовольствием возьмусь за предложенную вами работу.

— Рад. Очень рад. — максимально радушно произнес Константин.

С чем Георгий Гемист Плифон и вышел, направившись в подготовленные ему покои…

Он был одной из самых ярких, острых и неоднозначных фигур Византии последних лет ее существования. Философ-неоплатоник с блестящим образованием, основанном не только на античном наследии, но и христианской, арабской и еврейской философской традиции тех лет. Не человек, а ходячая энциклопедия с глубоким пониманием многих вещей.

В 1390-е годы он преподавал в столице, но в начале следующего десятилетия был обвинен в ереси и язычестве, в связи с чем изгнан из столицы. Поселился в 1409 году в Мистре, где они с Константином и познакомились.

Казалось бы — ссылка. Но почетная, ибо правители Мореи не брезговали пользовали пользоваться услугами этого высокообразованного и толкового человека. Первого гуманиста византийского Ренессанса. В оригинальной истории оно так и не взлетело из-за непреодолимых конфликтов с монашеством.

На Западе ситуация была схожей, но там гуманистов поддерживали светские правители. Что в изрядной степени компенсировало неудовольствие радикального крыла церкви. А тут… Плифон находился под постоянным давлением.

Монахи обвиняли его и его последователей в язычестве за попытки рационально оценить всю ту вакханалию, что творилась в Византийской идеологии и богословии тех лет. Он же пытался отбиваться, обвиняя монашество в имитации христианства и дурном влиянии на общество.

Вот на этой-то почве Константин и Георгий и сошлись.

Но дальше — больше.

Император прямо заявил философу, что считает его своим учителем. А потом выложил ему свои тезисы о новом стоицизме, к которым он, де, пришел благодаря их беседам. И попросил помочь. Дескать, не ему хватает опыта и знаний, дабы все правильно сформулировать и оформить цитатами из Святого Писания.

И Георгий согласился.

Охотно.

По двум причинам. Прямо по парадигме пирамиды Маслоу.

С одной стороны, переезд из Мистры в Константинополь, да еще на довольствие во дворец императора разом закрывало для старого человека практически все бытовые проблемы. Хорошая еда, комфортное проживание, покой, уход и безопасность… После сорока лет изгнания и травли это все выглядело как целебный бальзам на израненную душу.

А с другой, задача, которую ему ставили, была интересной и крайне значимой с точки зрения признания и статуса.

Империя, которую Константин возрождал, нуждалась в идеологии и публичной этике. То есть, некой универсальной формуле правильности. Простой и понятной для любого, даже самого глупого человека. Вот ее Плифону и требовалось создать.

В качестве базы, разумеется, выступало христианство.

Но оно было слишком обширно и противоречиво. Что порождало со времен поздней Античности непрерывные богословские споры и конфликты. Кроме того, как и любая другая большая религия, христианство допускало разные крайние формы, в том числе совершенно саморазрушительные. Когда конфигурация акцентов и выборка ориентиров провоцировало катастрофу.

Поэтому император, воспринимая эту базу как некий Framework, то есть, библиотеку идей и понятийных конструкций, пытался собрать рабочую модель не религии, но идеологии на базе религии. И этики. Через определенное упрощение и выводом за скобки отдельных аспектов. Зато в полном внутреннем согласовании и в синергии с реалиями «правда жизни», если там можно выразиться…

По мнению Константина, в сложившейся ситуации требовалась этика ответственного труда, как пути к спасению. Не безусловного. Ибо выводить за скобки церковь как направляющую силу, равно как и молитву с благодатью он не собирался. Однако труд и только труд становился в фокусе внимания.

Зачем?

А чтобы на морально-этическом уровне противостоять уходу от мира и от дел, равно как и всякого рода индульгенциям, включая взносы и завещания. Напортачил? Иди и искупай трудом.

Заодно это и другие фундаментальные задачи решало.

Но как это сделать?

Константин предложил зайти издалека, разворачивая каскад размышлений и допущений.

В самом Бытие не было сказано, из чего Бог создал небо и землю. Да и позже в иных текстах в лучшем случае оказывалось, что он творил «видимое из невидимого». Из-за чего идея Фомы Аквинского о сотворении из ничего получалась допущением без доказательств. Более того, никак не закрепленная на Вселенских соборах. Поэтому Константин предложил эту идею отклонить, найдя полное понимание у Плифона, ибо она прямо противоречила философии платонизма и стоицизма, которые были ему близки.

Но что взамен?

Император предложил ввести термин «имматериум», подавая его, как «тонкий мир», в котором «плескался» безграничный океан Хаоса. То есть, бульона из энергий, страстей и прочего «незримого» со своими законами. Материя же определялась как некая «замершая» энергия, упорядоченная по воле Бога.

Для XV века, казалось, острой и неожиданное предположение. Однако бытовые примеры с горением и нагревом от трения ясно показывали связь материи и энергии. И весьма вероятно их амбивалентность. Во всяком случае, просто так от этой концепции было не отмахнуться для местных. Кроме того, она всецело сочеталась с алхимическими идеями, уже который век выливающиеся в поиски философского камня и святого грааля.

И Константин, и Плифон отчетливо видели в этой концепции угрозу обвинения в дуализме, который был совершенно неприемлем в христианстве. Однако лишь на уровне богословских диспутов. Ибо у имматериума и Бога получались разные сущности, дуализм же требует некой эквивалентной равновесности.