Вздох (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 23

— Да, но не только. Я его выстраивал, в первую очередь, исходя из мыслей о противодействии отравлению. Поэтому вся еда подобрана так, чтобы уменьшать вред от возможного яда и облегчать его обнаружение. Почти вся. Кое-что я даю сверху для здоровья.

— Хм… — немало удивился Лукас.

И они разговорились.

В процессе император последовательно вводил массу всевозможных и совершенно незнакомых собеседнику названий и понятий. Зачем?

Задумка была нехитрой.

Он уже который день методично перегружал Лукаса информацией, цепляясь за любую возможность. Увлекая продуктивными размышлениями. Через что стремился отвлечь от депрессивных мыслей религиозного характера.

Тесть ведь корил себя.

Считал чуть ли не вероотступником. Не потому, что на самом деле отступил от веры, а потому что его голова многие годы форматировалась кошмарным образом. И просто так от этого не избавиться. Вот Константин и замещал все как мог. Заодно давая Лукасу не только целые разделы неизвестных ранее знаний, но и кое-какие инструменты для проверки. Например, он предложил ему схему слепой проверки с контрольной группой…

Наконец, завершив «пищеварительную беседу», Лукас произнес, словно невзначай:

— Из Афона доходят тревожные слухи.

— Какого рода?

— Монахи очень болезненно восприняли казнь Дмитрия.

— Они знают, что кадий и патриарх мой суд поддержали?

— Разумеется. Но их это едва ли тревожит. Кадий им не указ в вопросах веры, равно как и патриарх.

— Интересно… и что они собираются предпринять?

— Увы… — развел руками Нотарас. — Из-за нашего сближения мне стало поступать намного меньше сведений со Святой горы. Сейчас я могу сказать, что они крайне недовольно отреагировали на произошедшее в Морее и явно молчать не будут.

— Значит, они ничего не поняли… — произнес Константин и очень многозначительно улыбнулся, отчего Нотарас невольно вздрогнул. Он вообще тяжело пока переносил такие моменты.

— Мы пока не знаем, что они задумали.

— Разумеется, — кивнул Константин. — Будем наблюдать.

Лукас чуть скривился.

Реакция императора была предсказуемой и правильной, но как же ему не нравилось вся эта история. Эскалация конфликта между правителем Римской империи и Святой горой ставила под удар очень многое. И самым скверным выглядело то, что император во всей этой истории являлся защищающейся стороной.

Да — он провел несколько контратак.

Успешных.

Но Лукас отлично помнил о том, что Святая гора вела себя неправильно с самого начала. Нет, конечно, она не выступала против Константина открыто. Она била по его формальной позиции, выбивая из-под его ног лояльность города.

Ради чистоты веры.

И если тогда Нотарас с ними соглашался, то теперь видел — нет. За словами о вере скрывалась обычная политическая игра.

Всегда.

— В его делах нет Бога! — говорили они.

И он верил им.

Тогда.

Сейчас же он… просто не мог никак рационально объяснить их поведение. И главное — если они так последовательно стоят за чистоту веры, то почему четверть века назад пошли под защиту султана, а не приняли мученическую смерть? За веру и ради веры. Как некогда Иисус, которому, как они говорят, они следуют.

Но нет…

Никакого мученичества. Лишь политическая ловкость, прикрытая красивыми словами. Пустыми словами. Но принять это было сложно… очень сложно. Ведь если в их пути не было Бога, если в их пути — лишь политическая ловкость, направленная на стяжательство земель, то кому служил он?

И если раньше ему было больно оттого, что рушился привычный мир. Некогда правильный, а теперь разбивавшийся, словно старое зеркало. То теперь главная боль шла по линии признаний вины. Своей. Чего остро не хотелось и трансформировалось в обычный перенос ответственности. Через что в Лукасе зарождалась ненависть и злоба. Глухая, черная и совершенно безжалостная.

Кто был виноват во всем этом распаде?

Константин говорил, что монахи, дававшие «легкий способ искупления», то есть, индульгенцию для предательства, а также аристократы, которые охотно за этот путь ухватились.

Плохая оценка.

Тяжелая.

Лукас шел дальше и переносил ответственность на монашество. Дескать, обманули и сбили с верного пути. И чем дальше, тем сильнее. Заодно проецируя эту оценку на свою клиентелу и пуская ее словно яд по социальным связям…

— Государь, — после долгой и сложной паузы спросил Лукас, стараясь переключиться на новую, менее болезненную тему. — А для чего наш Деметриос сидит в Морее все это время? Разве Фома сам дела не поставит?

— А вы ничего не слышали о том, что он там делает? — немного удивился Константин.

— Только очень странные слухи. Дескать, он собрал собрание архонтов и начал с ними советоваться о налогах. Зачем-то. Они, разумеется, начали плакаться. Как будто в такой ситуации могли быть иное их поведение.

— Именно так.

— Что? Так было задумано?

— Конечно, — улыбнулся Константин. — На это и расчет?

— Но в чем?

— Перед нашим эпархом стоит важная задача — провести налоговую реформу. Но не в приказном порядке, а так, чтобы они сами захотели. Для чего он это представление и разыгрывает, позволяя им самим дезавуировать и дискредитировать имеющиеся налоги и сборы как бесполезные и не работающие.

— Хм…

— Заметь — сами. Это очень важно. Я им не навязываю, я им предлагаю взглянуть на то, что сложилось, и подумать.

— А если они откажутся что-то менять?

— Население Пелопоннеса около ста тридцати тысяч человек. Совокупно. Десятая их часть живет в городах, изрядно оскудевших со времен былых. Но так мерить сложно. У нас получается где-то две тысячи триста городских домохозяйств и порядка двадцати одной тысячи сельских.

— Мне сложно понять — много это или мало, — чуть подумав, произнес Лукас.

— Мало. Пелопоннес в запустении.

— А почему вы зовете его не Морея?

— Мне нравится старое название, — вежливо ответил император. — Так вот. В регионе этом у нас двуполье с обычной урожайностью. В обработке у нас около ста тысяч стрем[1]. Что дает довольно прилично товарной пшеницы и ячменя. Где-то в районе девяноста тысяч и двухсот тридцати тысяч кентарий[2].

Лукас кивнул, внимательно слушая.

Император же чуть поморщился. Местные меры его порой дико раздражали. «Две восемьсот» и «семь четыреста» тонн, если на обычный, привычный лад. Но… но… но…

— И это, — продолжил Константин, — внешний товар — то зерно, которое можно вывозить за пределы полуострова без последствий.

— Это зерно практически полностью покрывает наши внутренние потребности в столице.

— Верно. И вместо того, чтобы его закупать его у своих мы поддерживаем чужих производителей. Но идем дальше. Кроме зерна Пелопоннес славен оливками. Мои сведения показывают, что вывоз за пределы полуострова оливкового масла в районе трехсот тысяч кентарий. С вином ситуация еще лучше — свыше четырехсот тысяч[3].

— Это много. — серьезно кивнул Лукас.

— А там еще шерсть. Где-то тринадцати-четырнадцати тысяч кентарий[4] на вывоз идет. Если же оценить общий товарный вывоз с полуострова, то получается где-то в районе семисот — восьмисот тысяч дукатов. Ежегодно. Понимаете? А сколько с них получается снять налогами и сборами?

Мегадука нахмурился и помрачнел.

— Даже если брать с товарного вывоза двадцатую долю, то у нас чистым прибытком порядка тридцати пяти — сорока тысяч дукатов должно получаться. Плюс внутренние налоги. На деле же… все очень скверно. Вы и сами это отлично знаете, так как вы мне их росписи привезли.

— Врут?

— Вряд ли. У них же нет аппарата чиновников для сбора налогов по старинке. Как они их соберут? А в портах… там еще хуже. Венецианцы господствуют безраздельно и монопольно. Из-за чего они диктуют цены на закупку, сильно их занижая. Да еще и с этого не платя пошлин, ибо освобождены от них.