Вздох (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 37

В этот момент подбежал мальчишка и что-то залопотал на ромайке, отвлекая от беседы новыми сведениями. И Константин, чуть помедлив, переключился на него…

Это была большая проблема — с языками в Восточной Римской империи.

Хтоническая просто.

Аховая.

И вот тут в чем дело.

Когда-то давно, на излете античности, греческий язык действительно безраздельно доминировал на востоке Средиземноморья. Употребляя, как некий дипломатический стандарт, аж до Бактрии, а местами и дальше.

Но случились арабские завоевания.

И за минувшую без малого тысячу лет с момента их начала греческий стал языком маленького, слабого меньшинства. Да, отдельные образованные люди в исламских странах его еще изучали. Но ограниченно и без особой нужды. Все что можно дельного с него давно перевели на арабский, а новые, преимущественно душеспасительные тексты не имели никакой популярности за пределами огрызков былой империи.

Хуже того, даже на Пелопоннесе — в самом сердце эллинизма, греческий язык находился в очень сложном положении из-за большого количества славян, албанцев и латинян. В Константинополе ситуация была получше, но все равно — далекая от идеала. Да и населения в нем было заметно меньше, чем на Пелопоннесе, даже с учетом округи.

В османских же землях Румелии и Анатолии греческий язык стремительно уходил в песок. Он оставался в определенных нишах, но в основном им все меньше и меньше пользовались. Из-за замещения его славянскими, тюркскими и иными.

Но это — полбеды.

Внутри языка находилась пропасть, немало затрудняющая его выживание и использование.

На одной чаше весов лежал койне. Его редко так уже называли, но сути от этого он не менял. Это был нарочито архаичный вариант греческого языка, который старались максимально держать в античном формате. Им пользовались, цепляясь за него как за элемент статуса в среде аристократов, духовенства и иного образованного класса.

На второй чаще вольготно располагался ромайка. Ну как вольготно? Во всей ойкумене и двухсот-трехсот тысяч его носителей едва ли получилось найти. Включая тех, кто выучил в довесок к родному. Вот только ромайка, в отличие от койне, был живым языком, который активно развивался и менялся.

Сильно.

Очень сильно.

Из-за чего различие в этих двух языках были даже большими, чем между старославянском X века и русским XX века. Почему так? Так и времени прошло сопоставимо — считай, тысяча лет. И условия схожие: ромайка развивалась как язык улицы, а койне — книги.

Это порождало целый каскад проблем, близкий к тем, что имелись в России начала XIX века. Аристократия и весь образованный класс пользовался своим, особый, статусным языком, непонятным для широких масс. На нем на койне писались книги, велось богослужение и так далее.

За его формой особенно следили.

Над ней тряслись.

Но чтобы простые люди смогли прочесть книги, написанные на койне, им требовалось учиться. Фактически изучать новый, пусть и довольно близкий, но иностранный язык. Примерно, как для чтения русским польских книг в XXI веке.

Да и на слух многое ускользало.

Но и это еще не все.

Из-за того, что греческий перестал языком дипломатического общения, новой византийской элите уже несколько веков приходилось учить латынь. В древности это было нормально. Потом от латыни попытались отказаться. А она в Восточной Римской империи никогда не была языком народного общения. Но… далеко не ушли.

Через что получилась удивительная вещь.

Аристократия Римской империи была, по своей сути, носителем как минимум трех языков: койне, ромайки и латыни. Ну и порой чего-то еще, какого-то славянского языка, итальянского, турецкого или арабского. Порой и более экзотичные вещи.

Простой же люд владел ромайкой, да и то — очень нестабильно. Чаще пользуясь в обиходе иными языками — тех этносов, к которым они принадлежали. Через что навербовать людей подходящих, знающих греческий язык выглядело очень непростой задачей.

Греческий язык как языковая идентичность был лишь на словах.

Да, на латинский у особо верующих групп имелась явная аллергия. Но им активно пользовались. Благодаря чему латинские высказывания Константина легко и просто воспринимались именно образованным классом империи.

И что делать с этим винегретом Константин просто не понимал.

Здравый смысл был неумолим: без имперского языка империи не построить. Но какой выбрать и как его подать — вопрос. А ситуация в целом напоминала историю с Израилем, который потратил очень немало сил и средств для перевода целого государства на новый, во многом искусственный язык. Ну хорошо, восстановленный. Что ситуации не меняло…

* * *

Спустя сутки.

— Почему ты не спросил моего дозволения? — гневливо спросил Мурад, глядя на сына.

— Потому что вы, Повелитель, не разрешили бы. Вы послали бы кого-то еще. И был ли вопрос — верить ему или нет. Кому он служит и не взял ли он денег ради красного словца. Поглядите сами. Каждое совещание по поводу этих греков — споры. Зачастую бесплотные.

— Тебя могли убить.

— Константин уже показал, что он разумен и осторожен.

— Ты хоть понимаешь, чем ты рисковал?

— Я виноват, Повелитель. Но я не мог иначе поступить. — произнес Мехмед, глядя спокойно отцу в глаза. — И действовал лишь в ваших интересах.

Повисла тяжелая пауза.

Мурад буравил сына взглядом, а тот потупил взор и ждал решения своей судьбы.

— Ладно, — наконец, произнес он. — Мне донесли, что вы встречались.

— Так и есть Повелитель.

— И что можешь о нем сказать?

— Крайне опасен. Умный, хладнокровный, сдержанный. Я слышал, что про него говорят — золотой дракон. И увидев его, пообщавшись, пожалуй, соглашусь. Разговариваешь с ним. Он вежлив. Обходителен. Слова, что ручей: льются складно и разумно. А смотрит словно на еду. Аж жутко становится.

— Он тебе угрожал?

— Нет, Повелитель. Напротив, расспрашивал о том, не обижал ли меня кто, не притеснял и прочее. Проявлял заботу. И говорил о том, что рад видеть в своем городе османских купцов.

— То есть, он вас не опознал? — осторожно спросил Великий визирь.

— Почему? Нет. Просто поддержал игру. Хотя сразу дал понять, что отлично знает, кто перед ним. Более того, у меня возникло острое ощущение, что он специально прибыл, получив весточку из порта.

— Предельно опасен… — медленно произнес Мурад.

— Умен, сдержан и предельно опасен, — поправил его Мехмед. — Он предаст вас, Повелитель, сразу, как сможет. Сейчас же этот человек всеми силами укрепляет город.

— Так уж и укрепляет?

— Мне сложно оценить настоящий охват, но создается впечатление, будто в городе идет большое строительство. Мы сразу после беседы отступили в порт. Но по пути отправили лазутчиков поглазеть. И они увидели много дел. Город быстро укрепляется и расцветает.

— Но и тратит свои запасы.

— Повелитель, мне показалось, что его запасы намного более многочисленны, нежели мы думали. В порту оживление и полное устроение. Да такое, что я никогда не видел. В самом городе много строительства. Большое количество служилых людей. И они все выглядят чистыми, ухоженными, сытными. Мы явно что-то упустили. У Константина много денег. Возможно, даже больше, чем мы можем это себе представить.

— И откуда он их взял? — хмуро спросил Мурад.

— Я не знаю. Все мои люди, что видели город, как один подтвердят это же. В Константинополь словно новую жизнь вдохнули. Он не выглядит умирающим городом. Он выглядит просыпающимся ото сна. Быстро и бурно. Пугающе бурно.

— Вы подтверждаете слова своего Господина? — поинтересовался Мурад у спутников Мехмеда.

— Да, Повелитель. — синхронно кивнули они все.