Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 16

Впереди старожилы карабкались ровнее. Кто-то из них даже переговаривался на бегу, коротко и хрипло. За мной тяжело сопел Шило.

Выше. Тропа петляла между двумя валунами, сужалась до ширины ступни, и я бежал боком, цепляясь за камень, сердце колотилось в горле, во рту — привкус железа.

Крик. Сзади и ниже.

Я обернулся на бегу — мелькнуло: чья-то фигура соскользнула с тропы на левом повороте, там, где камень был мокрее всего. Парень, не разглядел кто — покатился по склону, хватаясь за щебень, который сыпался вместе с ним. Не в пропасть, склон был пологий, метров пять до каменной полки. Он ударился спиной о выступ и замер, скрючившись.

Бегущие за ним обогнули место, где тот соскользнул, и побежали дальше. Один обернулся — мельком, и тут же отвернулся.

Я побежал дальше. Не потому что не хотел помочь, а потому что знал: здесь за это не поблагодарят. Здесь за это накажут.

Наверху плоская площадка, пятачок голого камня на макушке гребня. Я выбежал на неё, согнулся, упёрся руками в колени. Лёгкие свистели, перед глазами плавали чёрные пятна. Сердце гремело так, что слышал его в ушах. Выпрямился, вытирая пот со лба предплечьем, и глянул вниз.

Двое Крючьев, рангом ниже, по клейму на руках — уже были у упавшего. Один взял за левую руку, второй за правую, и поволокли, быстро и деловито, не разбирая, что парень хрипит и пытается упереться ногами. Волокли к краю площадки внизу, туда, где за последним бараком виднелись квадратные решётки в земле.

Ямы.

Подтащили, один из Крючьев откинул решётку из тёмного железа, и столкнули парня вниз. Глухой удар, вскрик, и решётка легла на место.

— Стоишь⁈ Туда же хочешь⁈

Голос рядом — резкий, запыхавшийся. Молодая девчонка, одна из старых Червей. Мелкая, жилистая, с обветренным лицом и коротко обрезанными волосами, слипшимися от пота. Она уже бежала вниз, мимо меня, и мотнула головой — давай, мол.

Я побежал за ней. Вниз легче, но камень скользил под обмотками, и каждый шаг — как по льду. Тропа виляла, я перебирал ногами, стараясь не думать о том, что справа — ничего.

— Что… это… — Слова выходили кусками, между вдохами. — Яма…

— Узнаешь скоро, — бросила она через плечо, не сбавляя. Дыхание у неё было рваное, но ноги двигались уверенно. — Туда кидают за всё — за слабость, за болтовню, за то, что медленный. Сидишь в темноте, пока не вытащат. Или пока не сдохнешь. — Она перепрыгнула через выступ, не глядя. — Так что бегом, Падаль.

Второй круг, третий, подъём — лёгкие горят, спуск — колени подламываются. Четвёртый.

На пятом круге ноги кончились. Бёдра стали двумя кусками горячего дерева, негнущимися и чужими. Я поднимался на гребень, и каждый шаг вверх давался так, будто к каждой ноге привязали по камню. Колени не сгибались, а проворачивались, с хрустом и тупой болью.

Впереди, через пять-шесть тел, бежали те, кого это не убивало. Трое или четверо из старожилов — крепкие, широкоплечие, с серой кожей и жилистыми ногами, которые работали ровно и размеренно. Они даже дышали иначе — глубоко и редко, там, где я хватал воздух ртом, как рыба. Видимо месяцы Горечи и Купаний сделали своё дело — их тела были на другой ступени, и между нами, новичками, и ими была пропасть, которую не перешагнёшь за день.

Шестой круг. На подъёме я споткнулся, упал на колено, содрал кожу через обмотку. Встал. Побежал, понял что не могу и пошёл быстрым шагом, потому что бегом ноги уже не могли.

Седьмой. Впереди кто-то из Червей перестал бежать и пополз на четвереньках, вверх по мокрому камню, цепляясь пальцами за выступы. Потом ещё один, и ещё.

— Нельзя останавливаться! — крикнул кто-то из середины цепочки. Голос сорванный, хриплый, но злой. — Ползи, но не стой!

Я полз.

На восьмом круге — вверх на четвереньках, обдирая ладони о мокрый камень. Вниз — сидя, почти скатываясь на заднице, упираясь пятками, чтобы не разогнаться и не улететь с тропы. Обмотки размотались на левой ноге и волочились грязным хвостом. Камень рвал кожу на ладонях, и я не чувствовал — руки онемели, как и ноги, как и всё остальное.

Девятый. Мир сузился до метра перед глазами. Мокрый камень, бурый налёт, трещина в породе, следующий выступ — схватиться, подтянуться, переставить колено. Ни мыслей, ни страха, ни боли — только движение. Тело подводило, я знал это, но тело — не всё. Дух тянет дальше, когда мышцы сдаются. Я это знал точно, потому что проверял. Пять дней в тайге без еды, когда навигатор сдох, а компас остался в лагере. Ноги тогда тоже отказали на третий день, но я шёл. Полз, перекатывался и добрался.

Десятый круг. Последний подъём — я не помнил, как его прошёл. Верхняя площадка, разворот, спуск. Камень под руками, камень под коленями, камень под задницей. Вниз. К площадке.

— Отдыхайте! — Голос Седого Псаря.

Я выполз на площадку и лёг лицом в мокрую землю, и лежал. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра раздвигались и сдвигались, воздух входил и выходил с сипом. Сердце стучало в висках, в горле, в запястьях — везде. Перед глазами плавали красные и чёрные пятна.

Вокруг то же самое. Десятки тел, разбросанных по площадке, как после побоища. Кто-то лежал ничком, кто-то на спине, кто-то сидел, привалившись к камню, с запрокинутой головой и открытым ртом. Никто не говорил. Единственный звук — дыхание. Тридцать с лишним пар лёгких, работающих на пределе.

Шило лежал рядом, раскинув руки, и смотрел в небо мутными глазами. Рот открыт, на губах пена. Тихоня сидела у валуна, колени подтянуты к груди, лицо белое, как мел. Хвоста не видел, может добрался, а может нет.

Ведро с водой стояло в пяти шагах. Никто не двигался к нему, не было сил — даже на воду.

Минута. Две. Пять. Десять. Я просто лежал и дышал, сердце замедлялось. Красные пятна перед глазами бледнели. Мышцы дрожали от того, что отдали всё, до последней капли, и теперь вибрировали, как порванные струны.

И тогда знакомое марево, лёгкое смещение фокуса.

[СТАТУС ОБНОВЛЁН]

[Стадия: Непробуждённый]

[Круг: 1 (Горная кровь)]

[Прогресс к Кругу 2: 3 % → 7 %]

[Физическая нагрузка: зафиксирована]

[Горечь: усвоение продолжается]

[Адаптация тканей: незначительное улучшение]

Четыре процента за утро, которое чуть не убило. Я лежал в грязи, мокрый, ободранный, с онемевшими ногами и привкусом крови во рту — и где-то внутри, в той части сознания, которая оставалась холодной и расчётливой, щёлкнул тихий механизм: четыре процента, значит работает, значит тело меняется.

Закрыл глаза и стал дышать ровнее.

Тишина длилась ещё минуту, может две. Потом Шило сел, руками упёрся в землю, подтянулся, привалился спиной к камню. Лицо мокрое, веснушки потемнели от грязи, глаза мутные. Он посмотрел на свои ободранные ладони — ободранные, в бурых разводах и сказал:

— Если так каждый день… — Голос сиплый, еле слышный. Он сглотнул. — Можно ж просто сдохнуть. И к дракону даже не подойти.

— Хех. — Голос откуда-то справа — пеарень из старожилов, тот самый Репей, коренастый, со стриженой головой. Он сидел, привалившись к манекену, и даже после десяти кругов выглядел не умирающим, а просто уставшим. — Тебе с драконом делать нечего, мелкий. Дракону воля нужна крепкая. — Он сплюнул в грязь. — А ты дерьмо безвольное. По глазам видно.

Кто-то из его компании хмыкнул.

Шило открыл рот, и я видел, как слова уже полезли наружу — что-то обидчивое и дёрганое, из тех, что потом жалеешь. Я подвинулся к нему по мокрой земле на полметра, оказавшись рядом. Наклонился к уху.

— Не надо, — сказал тихо. — Молчи, наблюдай и никуда не встревай. Сейчас это невыгодно.

Шило посмотрел на меня. Рот закрылся. Глаза метнулись к Репью, потом обратно ко мне. Кивнул.

Я выпрямился и поймал взгляд Тихони. Девчонка сидела у валуна, колени к груди, и смотрела на меня. Взгляд ровный, внимательный, без выражения. Как будто что-то отметила про себя и сложила в карман. Ничего не сказала, затем отвернулась.

Ещё десять минут прошло по ощущению, когда тело медленно возвращается из того места, куда его загнали, и начинает снова чувствовать пальцы, колени, спину. Кто-то наконец доковылял до ведра. Потом ещё один. Вода пошла по рукам.