Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 18

Я не реагировал, потому что знал, что это такое. Видел сотни раз у зверей, но разница была косметической.

Молодая стая, с вожаком, который ещё утверждает позицию. Гарь стоял с той же ленивой полуулыбкой, руки скрещены, и не скандировал сам. Достаточно было того, что смотрел, а остальные считывали: если вожак смотрит на чужака — значит, чужака можно гнобить.

Предсказуемое поведение. Подростки, загнанные в тесное пространство, с жёсткой иерархией сверху. Давление должно куда-то уходить, и оно уходит на тех, кто ниже. На новеньких, на «Падаль».

Можно было огрызнуться, сказать что-нибудь хлёсткое — двадцать лет в реабилитационных центрах учат не только терпению, но и тому, как словом осадить хама. Но их три десятка, а ночью — бараки, темнота, и никто не разнимает. Вступать в конфликт с группой, когда ты один — не храбрость, а глупость. Я это знал ещё до того, как попал сюда. Волк-одиночка не лезет в чужую стаю с вызовом, а проходит мимо.

А если нужно войти в стаю — не дерёшься, аоворишь. Один на один, тихо, без свидетелей. Наедине даже самый злой подросток становится другим человеком. Без публики ему не нужно доказывать. Это на потом. Запомнить и использовать, когда придёт время.

Сейчас — столб.

— Па-даль! Па-даль!

Я встал в исходную и вспомнил дракона. Того, на арене. Бордовая чешуя, сломанный хвост, ожоги на морде. Янтарные глаза с вертикальным зрачком, в которых был ужас. Загнанный зверь, которому не оставили выбора.

Я шагнул с носка, мягко. Дуга шире, как сказала Рыжая, метр минимум. Руки шли ровно, правая впереди, открытая ладонь мягко к «морде» столба. Второй шаг, третий. Корпус развёрнут, центр тяжести низко, но спина прямая.

Не сгибаться — Рыжая сказала, и она была права, хотя по другим причинам, чем думала. Согнутый силуэт — это силуэт хищника, готового к прыжку. Прямой — просто существо, которое идёт мимо.

Выпад к горлу. На этот раз — из плеча, как учили. Рука пошла длинной дугой, кулак замер у нацарапанной точки.

Отход. Подход к крыльевому суставу. На этот раз правильно, не заходя под крыло, обходя по дуге. Удар ребром ладони — короткий, точный, столб гулко отозвался. Разворот, отскок и финальная позиция — метр от столба, руки на виду, дыхание ровное.

Скандирование стихло. Кто-то ещё бубнил «Падаль» по инерции, но без куража, просто дожёвывая слово.

Внутри было неспокойно от этого упражнения. Каждое движение, которому меня только что учили, было про одно: как подойти к дракону и ударить. Как найти слабое место и сломать. Глаза выбить, горло пробить, крыло перебить. Это был язык подчинения, вбитый в тело через тысячи повторений, и он был мне чужим до тошноты. Всё, чему я учился двадцать лет, говорило обратное: не бей, не ломай, не дави. Подожди, отступи, дай зверю выбрать.

Но я стоял на площадке, в грязи, в чужом теле, среди людей, для которых дракон — инструмент, и единственный способ добраться до загонов, до тех потухших глаз — пройти через это. Делать то, что говорят и делать это хорошо. Заслужить место, с которого можно маневрировать.

Сначала выжить, а потом менять правила.

Рыжая стояла и смотрела на меня. Потом кивнула.

— Отлично, Падаль, — сказала она, и добавила, чуть тише: — Не скажешь, что из племени, где драконам жопы лижут. Очень хорошо.

Я повернулся и пошёл обратно.

Много кривых взглядов — от тех, кто только что скандировал и теперь жевал собственную тишину, не зная, куда деть руки. Несколько других от тех, кто смотрел иначе, без кривизны, просто отмечая: этот что-то может. И третьи — недобрые, от тех, кому «что-то может» в чужаке казалось личным оскорблением. Гарь смотрел из-под чёрных кудрей, полуулыбка на месте, но глаза холоднее, чем минуту назад.

Я встал рядом с Шило. Тот пялился на меня, рот приоткрыт.

— Я так не смогу, — выдохнул он. Глаза круглые, как у совёнка. — С первого раза! Ты это… ты откуда такое?.. Я бы там десять раз всё перепутал и в столб лбом въехал, точно тебе говорю!

— Смотри и запоминай, — сказал я тихо. — Повторишь.

Шило замолчал, но продолжал пялиться с тем выражением, с которым щенок смотрит на старшего пса, который только что легко перепрыгнул забор, о который щенок бился лбом полчаса.

Дальше пошли команды.

Рыжая отошла, передав нас Седому Псарю, и следующие два часа слились в монотонный поток слов, жестов и повторений. Седой стоял перед нами — четвёрка новичков плюс десяток старожилов, которых отрядили на повтор базы, и говорил.

Голосовые команды в одно-два слова, и каждая сопровождалась жестом. «Стой» — ладонь вверх, пальцы растопырены. «Ко мне» — рука к себе, кулак сжат. «Лежать» — ладонь вниз, резко. «Пасть» — щелчок пальцами у собственного рта, и дракон раскрывает челюсти для осмотра. «Крыло» — круговое движение кистью, и дракон расправляет указанное крыло. «Тихо» — кулак перед грудью, и зверь замолкает.

Я запоминал, потому что это был язык, на котором здесь говорили с драконами. Единственный язык, который знали, и чтобы научить другому, нужно сначала выучить этот.

А суть была проста и знакома. Тот самый цирк, из которого я двадцать лет забирал искалеченных зверей. Команда — исполнение — награда. Команда — отказ — наказание. Дрессура через условный рефлекс, где условие — голос и жест, а рефлекс — послушание, выбитое голодом и кнутом. Тигр прыгает через кольцо не потому, что хочет, а потому что помнит, что будет, если не прыгнет.

Только тут вместо тигра — дракон. И вместо кольца — седло, намордник и цепь.

Между повторениями, пока Седой отвлёкся на Хвоста, который каким-то образом умудрился спутать «Стой» с «Лежать» и получил за это подзатыльник, я ловил обрывки разговоров. Черви болтали вполголоса, чтобы Псари не услышали.

— … сломанные все через команды идут, иначе никак, — бубнил коренастый парень справа, тот, которого звали Репей. Он показывал жесты соседу, механически, как показывают то, что делал тысячу раз. — Команда — рефлекс. Как у скотины. Говоришь «стой» — стоит. Говоришь «пасть» — раскрывает.

— А связанные? — спросил его сосед, видно что помоложе парень.

— Связанные… — Репей хмыкнул, понизил голос. — Там по-другому. Связанные мысли слышат, говорят. Ну, не словами, а… ну, ты понимаешь. Всадник думает — дракон делает. Дракон чувствует — всадник знает. Как одно целое.

— Брехня, — сказал Кривой неуверенно.

— Не брехня. У племён так. У имперских, у некоторых, но это Связь, настоящая. А у нас — кнут и команды. Поэтому наши и дохнут раньше, и на половину слабее, чем связанные. Только это ты при Псарях не ляпни, если язык дорог.

Я слушал и молчал. Запоминал жесты, повторял команды и думал о том, что услышал. Есть два мира и две системы: условные Путь Кнута и Путь Связи. И я стоял по колено в первом, изучая его язык, чтобы когда-нибудь заговорить на втором.

Время тянулось. Солнце, невидимое за пеленой облаков, сползало вниз: воздух холодел, тени от скал удлинялись. Ноги ныли тупой болью, ладони саднили, в голове гудело от команд, жестов и нескончаемых повторений. Мы отработали «Стой», «Ко мне», «Лежать», «Пасть», «Крыло», «Тихо», потом ещё шесть — «Назад», «Боком», «Голову», «Хвост убрать», «Не дышать» и «Можно».

«Не дышать» — команда, по которой дракон задерживает стихийный выдох. «Можно» — разрешение выдохнуть. Я повторял эти слова и жесты, и каждый раз что-то внутри сжималось. «Не дышать.» Ты приказываешь живому существу не дышать. И оно слушается, потому что помнит, что было в последний раз, когда не послушалось.

Потом услышал звук — тяжёлые шаги, но не человеческие, с металлическим лязгом, от которого камешки на площадке подпрыгивали. И ещё скрежет цепи по камню.

Строй замер. Старожилы подтянулись, кто-то отступил на полшага. Новички замерли, как кролики перед лисой. Шило рядом со мной перестал дышать. Хвост попятился, споткнулся о собственные ноги и чуть не сел.

Из-за каменного выступа, где тропа спускалась от загонов, вышел Трещина. Сгорбленный, мелкий, в своей кожаной броне с тусклыми пластинами. В правой руке конец цепи, из потемневшего железа, звенья в два пальца шириной.