Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 21

Дрейк так и лежал на месте. Трещина даже не подал ему команду подняться. Просто подобрал конец цепи и пошёл, и зверь встал сам, когда цепь натянулась, и побрёл следом, опустив голову, как каждый день, наверное, уже месяцы.

— В строй! — Голос Рыжей.

Строй собрался. Три десятка тел, потных, грязных, в обмотках и без рубах, выстроились на площадке. Рыжая прошлась вдоль шеренги медленно, руки за спиной. Седой стоял у манекенов, скрестив руки, и жевал что-то, поглядывая на строй без интереса.

— Итоги, — сказала Рыжая. — День первый для свежих, обычный для остальных. Посмотрим, кто стоит чего.

Она остановилась напротив Гаря.

— Гарь. Чисто работал. Виверну держал ровно. Без замечаний.

Гарь кивнул. Полуулыбка на месте, руки скрещены. Принял как должное.

Рыжая двинулась дальше. Остановилась напротив парня со шрамом через бровь.

— Жгут — тоже ровно. Тихо, без лишнего. Хорошо.

Парень кивнул коротко. Лицо не изменилось.

Рыжая прошла мимо ещё нескольких человек, не останавливаясь. Потом остановилась напротив Репья.

— Репей. Хреново. Суетишься, дёргаешь зверя, бьёшь через раз. Виверна тебя не слушает, потому что боится, а боится, потому что не понимает, чего ты от неё хочешь. Разберись с руками, или пойдёшь на навоз до конца месяца.

Репей побагровел. Открыл рот, закрыл и кивнул.

Женщина двинулась к концу шеренги, к нам, новичкам. Остановилась.

— Свежие. Сегодня бегали, стояли, смотрели. Маловато для отличия, но. — Она посмотрела на меня. — Падаль. У манекена работал чисто. Запомнил с первого раза. Повторил без ошибок. К пайку — мясо.

Пауза.

— Гарь, Жгут, Падаль — после ужина к котлу. Дополнительный кусок. Остальные — стандарт. Теперь за мной!

Она развернулась и ушла к каменному выступу, где ждал Трещина. Строй зашевелился, напряжение отпустило, пошёл шёпот. И я почувствовал, как по спине прошлось чужое внимание. Взгляды, которые щупали затылок и плечи, как руки в темноте.

Оглядываться не стал, знал, что там. Репей, у которого отобрали мясо и ткнули носом. Те, кто скандировал «Падаль» час назад и теперь смотрели, как эта самая Падаль получает кусок, которого у них нет. Стайная динамика, простая и безотказная: чужак, который выделился, становится мишенью. Особенно если выделился не дракой, не силой, а чем-то, что остальные не могут повторить. Силу уважают, а талант ненавидят.

Шило подтянулся ко мне, когда строй рассыпался и мы потянулись за Псарями. Шагал рядом, близко, плечо к плечу.

— Слушай, — сказал он тихо. Глаза метнулись назад, к группке старожилов, которые шли следом и о чём-то переговаривались. — Ты это… осторожнее.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Шило шмыгнул носом и понизил голос ещё больше. — В бараке сегодня будет нехорошо. Видел, как Репей зыркал? И те двое рядом с ним. Они тебя запомнили — ты теперь с мясом, а они без. Это здесь так работает.

Он замолчал на секунду, перешагнул через камень на тропе.

— Батя мой, когда в шахту пришёл, там то же самое было. Старые молодых гнобили каждую ночь. Кого за ноги с нар стаскивали, кого в угол загоняли, кому жрать не давали, хотя начальство выдало. Батя рассказывал, мол, есть два пути. Первый лечь и не рыпаться — побьют, потешатся, да отстанут. Потом новые придут, и ты уже не самый свежий, на них переключатся. Терпение, мол. Переждать бурю.

Шило посмотрел на меня.

— Второй путь — показать зубы. Батя говорил, если бьёшь первым, бьёшь сильно, в кровь, то даже если тебя потом раскатают, назавтра по-другому смотрят. Не как на мясо. Как на мясо, которое кусается. А мясо, которое кусается, проще оставить в покое и пойти жевать то, которое лежит.

Он помолчал.

— Ты как думаешь, что делать? Если ночью полезут?

Я шёл и думал. Вопрос правильный, и вопрос непростой, и Шило заслуживал честного ответа. Внутри шевелился обычный человеческий страх, и прятать его от себя было бы глупо. Тело подростковое, лёгкое, после целого дня, который выжал его досуха. Против Репья и его приятелей, которые здесь не первый месяц, крупнее, тяжелее, привыкли к местному воздуху и Горечи. Математика паршивая.

Но я вспомнил другое. Давно, в другой жизни, в армии. Казарма, второй месяц службы. Трое подошли ночью к кровати, один схватил за ворот. Я не ждал. Влепил первому в нос снизу вверх, с кровати, не вставая. Захрустело, кровь на подушку, на руки, на его рожу. Второму локтем в скулу, пока тот не ожидал. Третий навалился, и потом меня, конечно, отделали. Рёбра ныли неделю, губу зашивал в медсанчасти, но на следующий день двое из тех троих позвали курить, и с того дня не трогали. Потому что есть разница между тем, кого можно бить бесплатно, и тем, с кого придётся сначала получить в морду. Второй вариант большинству лениво.

Только здесь другие ставки, не казарма, а лагерь-каторга, не сослуживцы, а черви, у которых отняли всё и которые топчут тех, кто ниже, потому что больше топтать некого. И наказание за драку — арена или яма, а не наряд вне очереди.

Я думал. Двадцать лет работы с хищниками учат видеть ситуацию глазами стаи, а не одной особи. Молодого самца, который попал в чужую группу — проверяют, потому что должны понять, где он в иерархии. Если ляжет и покажет брюхо, будет на дне навсегда. Если кинется на вожака — забьют. Вожак не прощает открытого вызова при свидетелях. Но есть третий вариант — огрызнуться на того, кто подошёл первым, на посредника, на шестёрку. Коротко, больно, с ущербом. И сразу отступить. Показать: я не вызываю, но я не бесплатный.

У волков это работает, у подростков в казарме тоже работало — здесь посмотрим.

— Слушай, — сказал я Шило тихо, не поворачивая головы. — Если полезут, не лежи. Но и не кидайся на того, кто главный. Бей того, кто подойдёт первым. В нос, в горло, куда достанешь. Один удар, сильный. Потом отступи к стене, спиной к камню, и стой. Не ори, не ругайся. Просто стой и смотри. Пусть они решают, стоишь ли ты второй попытки.

Шило моргнул.

— А если решат, что стою?

— Тогда будет больно, но назавтра будет легче. А если ляжешь сегодня — каждую ночь будет хуже.

Он молчал несколько шагов. Потом кивнул медленно, по-взрослому.

— А ты? — спросил он. — Ты-то что будешь?

— То же самое.

Шило открыл рот, хотел что-то сказать, и закрыл. Мы шли дальше. Тихоня была в трёх шагах впереди и не оборачивалась, но заметил, как она чуть замедлила шаг, когда я говорил. Слышала, а может, запомнила.

Тропа свернула вниз, мимо бараков, мимо мусорной кучи, мимо бочек с мутной водой. Трещина шёл впереди — мы спускались ниже. Мимо тренировочной площадки, мимо манекенов с обугленными пятнами, мимо верёвок и перекладин. Ещё ниже.

Воздух изменился. Стал тяжелее и гуще, как будто кто-то подмешал в него пыль, которой не видно, но которая оседает в лёгких. В горле запершило, и я кашлянул. Рядом кашлянул Шило. Впереди кашлянул кто-то из старожилов.

Тропа расширилась, вышла на каменный уступ. Длинный, пологий, как пляж — только вместо воды внизу лежала Мгла.

Я видел её раньше, издалека — фиолетовая неподвижность на дне мира, но издалека это одно, а вблизи — совсем другое.

Она была в тридцати шагах. Серо-лиловая масса, плотная и тяжёлая, заполняла всё пространство ниже уступа, лежала как залитая в ущелье жидкость, и поверхность её шевелилась, будто дышала. Рваные языки поднимались над границей и опадали, оставляя на камнях тёмный маслянистый налёт. Запах оттуда шёл горький, зольный, от которого глаза слезились.

И ещё было кое-что: звуки тихие, на краю слышимости. Я повернул голову, прислушался. Нет, не звуки снаружи, а внутри, в голове — тихий гул, как если стоять рядом с трансформаторной будкой. И к гулу примешивалось что-то другое, чему я не мог дать имя. Образы, обрывки. Тень на периферии зрения, которая исчезала, стоило повернуться. Ощущение чьего-то взгляда снизу, из-под лиловой плёнки.

И страх иррациональный, что вшит в костный мозг. Страх добычи, которая стоит у края воды и чувствует, что там, в глубине, что-то большое.