Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 34

Горб и Хруст продолжали возиться у клетки. Горб попробовал кинуть кусок мяса внутрь, через прутья. Мясо шлёпнулось на камень в полуметре от морды дрейка. Зверь не пошевелился. Горб кинул ещё кусок, ближе. То же самое.

— Может, протухло? — спросил Горб.

— Свежее, — буркнул Хруст. — Только что резали. Сам видишь, он просто не хочет.

Они отошли на пару шагов, переговаривались вполголоса, кидали взгляды на клетку. Я слышал обрывки: «…третий день…», «…доложить надо…», «…а если подохнет, нам…»

Я знал способ — не гарантированный, не универсальный, но работавший в похожих случаях. Медведица в Ростове начала есть на десятый день, после того как я две ночи подряд спал у её вольера, ел свою кашу в её поле зрения, молча, не глядя на неё, не предлагая ничего. На третье утро она подошла к миске, которую оставили ещё вчера, и начала есть — не потому что я её уговорил, а потому что рядом был кто-то, кто не заставлял, не тыкал палкой, не тряс мясом в лицо. Кто просто ел сам и этого оказалось достаточно, чтобы сломать цикл отказа.

Совместная трапеза. Простейший сигнал на языке стайных хищников: мы едим вместе, значит, мы не враги, значит, есть безопасно. Работает не на всех и не всегда, но это лучшее, что я знаю для зверя, который отказывается от еды не потому что не может, а потому что не хочет брать у тех, кого считает врагом.

Я осторожно подошёл к близнецам и остановился в двух шагах.

— Можно слово?

Горб обернулся. Лисье лицо, глаза цепкие.

— Чего тебе, Червь?

— Насчёт этого дрейка. — Я кивнул в сторону клетки. — У меня в племени, до клана, дед рассказывал. Когда дракон отказывается от еды, не потому что болен, а потому что решил не есть. Старики делали так: садились рядом и ели сами — не предлагали зверю ничего, а просто ели рядом, в его поле зрения. Через день-два зверь начинал есть сам.

Горб моргнул и посмотрел на Хруста. Хруст посмотрел на Горба.

— Садились и ели, — повторил Горб. — Рядом с дрейком. Который не жрёт. И он, значит, от этого жрать начинал.

— Да.

Горб хмыкнул. Хруст щёлкнул челюстью.

— Слышь, Червь, — сказал Горб, и голос стал жёстче. — Тут тебе не племя и не дедовы сказки. Тут порядок. Зверь жрёт то, что дают, когда дают и как дают. Не хочет жрать, значит, будет голодать, пока не захочет. А не захочет совсем, пойдёт на мясо сам — другим скормим. Понял?

— Понял, — сказал я.

Шаги на лестнице — тяжёлые и неторопливые. Кто-то спускался сверху, и по тому, как звук отражался от стен, было понятно, что человек крупный.

Среди Червей на площадке прошелестело движение. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то вытянул шею. Шёпот, быстрый, как ветер по камню:

— Гляди… Пепельник…

— Железная Рука…

— Сам спустился…

Я повернулся. По ступеням сходил мужчина лет тридцати пяти с небольшим. Правильные черты лица, волевой подбородок, пепельные волосы до плеч. Красивый, если бы не кожа, серая и нездоровая, и не глаза, красные, воспалённые, как у человека, который давно забыл, что такое нормальный сон. Под левым глазом три татуированные капли, тёмные на сером. Двигался плавно, почти бесшумно, несмотря на рост. Одет в чёрный кожаный комплект, на большом пальце правой руки железное кольцо.

Железная Рука. Пепельник, как я услышал из разговоров. Один из трёх или пяти человек, которые стоят прямо под Главой.

Он прошёл мимо Червей, не посмотрев ни на кого. Мимо площадки, мимо столов с остатками крови. Вошёл в проход между клетками и пошёл вдоль ряда, медленно, заглядывая внутрь. Останавливался на секунду у каждой решётки, бросал короткий оценивающий взгляд и шёл дальше. Драконы реагировали по-разному. Один из молодых Багряных зашипел и отпрянул к дальней стене. Каменный дрейк замер и вжался в пол. Мшистая виверна не шевельнулась вовсе.

Пепельник дошёл до клетки Грозового и остановился.

— Всё ещё не жрёт?

Горб вытянулся перед ним.

— Третий день, господин. Все остальные как миленькие ждут свою порцию, но этот…

— Гордый, — закончил Пепельник.

Голос ровный и вежливый.

Он подошёл вплотную к решётке. Встал, почти прижимаясь грудью к прутьям. Грозовой дрейк лежал в глубине клетки, мордой к стене. Пепельник стоял и смотрел на него молча, долго. Руки вдоль тела, голова чуть наклонена, глаза неподвижные.

Стало не по себе. Пепельник смотрел на дракона так, как смотрят на задачу, которую интересно решить, с терпением, от которого по спине ползли мурашки.

— Значит, отказываешься, — сказал он тихо. — Лучше сдохнешь, чем будешь покорным. Что ж. Посмотрим.

Он обернулся к Псарям.

— Принесите стойку. Ту, с крючьями.

Один из Псарей кивнул и ушёл. Вернулся через пару минут, таща за собой железную конструкцию. Палка в человеческий рост, с тяжёлым основанием и тремя загнутыми крючьями на верхнем конце, каждый на разной высоте.

— Вешайте, — сказал Пепельник.

Двое Псарей протиснули стойку через боковой проём клетки, установили у правой стены, в полутора метрах от морды дрейка. Насадили на крючья три куска мяса, крупных, тёмных, с которых капала кровь. Грозовой повернул голову, посмотрел. Ноздри раздулись, мышцы на шее напряглись, затем отвернулся обратно к стене.

Пепельник наблюдал. Потом протянул руку в сторону, не глядя. Псарь рядом вложил ему в ладонь длинный шест. Деревянная палка толщиной в два пальца, с железным наконечником, заострённым как шило. Погонялка. Я видел такие в загонах, ими тыкали зверей, чтобы направить или согнать с места.

Пепельник просунул шест через прутья, примерился и ткнул.

Наконечник вошёл в мягкую ткань под передней лапой, там, где чешуя тоньше, где кожа почти голая. Дрейк дёрнулся, хрипло выдохнул, лапа дрогнула. Пепельник вытащил шест, переместил. Ткнул снова, в другое место, под челюстью, где горло переходит в грудь. Дрейк мотнул головой, по телу прошла судорога — из пасти вырвалось короткое шипение, сквозь стиснутые челюсти.

Мужчина остановился, убрал шест и кивнул Псарям — те подтащили стойку с мясом ближе к морде дрейка, на длину цепи, так что запах наверняка бил прямо в ноздри. Дрейк замер, ноздри раздувались, бока ходили тяжело. Мышцы на шее перекатывались под чешуёй, но зверь не повернулся к мясу.

Псари убрали стойку обратно на полтора метра.

Пепельник снова просунул шест. Ткнул в то же место под лапой, медленно, с нажимом, проворачивая. Дрейк сжался, задние лапы скребнули по камню, цепь загремела — из горла вырвался звук, низкий и рваный, не рык и не скулёж, а что-то между, утробный стон, от которого у меня свело челюсти. Пепельник провернул шест ещё и вытащил — на наконечнике блестело тёмное.

Снова мясо к морде. Снова пауза. Дрейк лежал, прижавшись к полу, дыхание частое и хриплое. Голова повёрнута к стене — не ел.

Шест. Укол в ноздрю, быстрый и точный. Дрейк рванулся, цепь натянулась с лязгом, голова дёрнулась назад, из ноздри потекла тёмная струйка. Шипение, злое и короткое, первый настоящий звук агрессии за всё время. Пепельник чуть улыбнулся.

Мясо, пауза, дрейк не ел.

Шест. Под крылом, где сустав — Дрейк сложился набок, лапы подтянулись к животу. Звук из горла стал тише, будто зверь уходил куда-то в себя, туда, где боль не достаёт.

Мясо, пауза, не ел.

Я стоял у стены и смотрел. Руки висели вдоль тела, пальцы сведены в кулаки, ногти впивались в ладони. Горло перехватило. Внутри поднималось что-то тяжёлое и горячее, знакомое, то самое, что поднималось каждый раз, когда я заходил в вольер к зверю после цирковых дрессировщиков, после контактных зоопарков, после людей, которые считали, что боль учит, и что зверь, который боится, равно зверь, который слушается.

Пепельник работал без лишних движений, без злости на лице и без удовольствия. Методично, как хирург — укол, пауза, мясо, пауза, укол. Он создавал связку: боль прекращается, когда появляется еда — ешь, и больно не будет, не ешь, и будет больно снова. Классическая схема, работает на большинстве — на тех, у кого осталось достаточно воли, чтобы сделать выбор между болью и едой, и недостаточно, чтобы выбрать боль.