Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 38

Значит, оставался один путь — тот, который предложил Гарь на смотровой площадке.

Пошёл через загон к тому участку, где стоял Гарь.

— Гарь.

Парень не обернулся.

— Давай в пару. На чистку.

Гарь медленно повернул голову, посмотрел на меня из-под бровей, потом оглянулся по сторонам, быстро и цепко. Кто стоит, кто смотрит, кто слышит.

— Совсем ты себя не бережёшь, Падаль, — сказал он тихо. — Я тебе про Мглу говорил. Рядом держись, когда вниз пойдём. Это одно. А в пару ко мне лезть — это другое. У меня своё место, я его не делю. Ты полез к Железной Руке, ты свой навоз и греби. Раз такой расторопный, справишься.

Он отвернулся, пошёл в сторону загонов, по пути к нему подошёл Крюк из старших.

Я постоял секунду и пошёл обратно. По площадке между клетками уже разбрелись все пары. Крючья работали молча и привычно. Черви возились неуклюже, громыхали вёдрами, ругались шёпотом. Репей нашёлся в дальнем конце, рядом с каким-то тощим старожилом, оба скребли пол, не глядя друг на друга. Тихоня стояла у левой клетки с невысокой темноволосой девушкой, которую я раньше видел, обе работали молча.

Все разобрались, все в парах.

Один Шило стоял у стены с ведром в руках. Скребок прислонён к камню рядом. Глаза опущены, смотрел себе под ноги. Он без пары и я без пары. Делать было нечего, я пошёл в его сторону.

Глава 13℗

Мы с Шило скребли загон молча. Два часа бок о бок в тесноте между стенами, заляпанными до уровня плеч, в вони, от которой першило в горле. Он работал старательно, даже слишком — скрёб с нажимом, будто хотел продрать камень до основания, но глаза прятал. Стоило повернуться в его сторону, как взгляд соскальзывал вниз: на ведро, на скребок, на руки. Ни слова за два часа.

Я не лез. Зачем? Если человеку есть что сказать, он скажет сам, когда будет готов. Если нет — значит, нет. Я не из тех, кто вытягивает слова клещами. У меня за плечами годы практики: ждешь, когда зверь сделает первый шаг. С людьми этот принцип работает не хуже.

Да и голова была занята другим.

Загон доскребли, сдали вёдра со скребками, получили по куску хлеба и кружке воды. Обычный паёк, без надбавок. Мясо и «привилегии» начинались завтра, а сегодня я оставался таким же Червем, как и все. Что не мешало остальным смотреть на меня так, будто на лбу было написано: «получил больше вашего».

Потом нас собрали на купание.

Трещина ждал внизу, на Площадке. Сгорбленный и неподвижный, как камень, который забыли убрать. Рядом стояли двое Псарей. Черви и Крючья стягивались по лестнице, рассаживаясь и разбредаясь по уступу. Воздух внизу казался тяжелее и гуще, с тем самым горьким привкусом, который оседал на языке и не выветривался часами.

Мгла лежала внизу — серо-лиловая, маслянистая, едва шевелящаяся. Над ней стоял тихий гул, на грани слышимости, будто где-то далеко работал механизм размером с гору.

Я подошёл к Гарю. Встал в полушаге, не теснясь, а просто рядом. Бросил на него короткий взгляд. Парень стоял как обычно: руки вдоль тела, лицо ровное и спокойное. Его взгляд скользнул по мне и вернулся ко Мгле. Ни кивка, ни слова, ни жеста. Но он и не отодвинулся, не повёл плечом, не бросил «отвали». Значит, разговор на смотровой площадке оставался в силе. Рядом с ним я был чуть менее удобной мишенью, чем в одиночку.

— Рты закрыть, уши открыть! — Трещина прошамкал негромко, но голос отскочил от скал и вернулся эхом, будто старик говорил со всех сторон разом. — Сегодня купаемся по-умному. Надоело дохляков из Мглы вытаскивать.

Старик прокашлялся, сплюнул на камень и обвёл строй выцветшими глазами.

— Слушайте сюда. Первый круг — стоите до первого гонга. Услышали — вылезаете, и чтоб ноги мелькали. Второй круг и выше — стоите до второго. Крючья — до третьего. Кто выйдет раньше своего гонга — позор и наряд. Кто не выйдет после — ваши проблемы. Если придётся лезть за вами, потом неделю будете жалеть, что не утонули.

Трещина помолчал, пожевал губами.

— И ещё. В прошлый раз я видел, как некоторые из вас, умники, стояли и задирали рты наверх. Думали, старик не заметит. — Он усмехнулся, продемонстрировав серые дёсны. — Заметил. Макушка должна быть во Мгле. Целиком. Дышите там спокойно и ровно. Не хватаете воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, а дышите. Привыкаете. Тело должно научиться принимать Пелену, а не бегать от неё. Если дышите наверху, а тело внизу — толку как от козла молока. Закалка идёт через лёгкие, через кровь, через каждый вдох. Хотите когда-нибудь ходить во Мглу по-настоящему — учитесь дышать в ней сейчас.

Кто-то из Червей сглотнул. Трещина покосился в ту сторону, но промолчал.

Мгла ждала.

В первый раз я вышел сам, но едва-едва, на последних секундах, когда ноги уже отказывали. К тому же почти не запомнил этот момент. Врезалось в память лишь ощущение — тёплая тяжесть, давящая со всех сторон, будто тебя закатали в глину. И голоса. Мать, зовущая по имени. Геннадий с ружьём. Шёпот, скребущийся изнутри черепа, от которого хотелось лечь на дно и никогда больше не вставать.

А ещё гудение из самой глубины, оттуда, где Мгла становилась не серо-лиловой, а чёрной, как дыхание чего-то колоссального.

Я стоял на уступе, смотрел вниз на лиловую поверхность и чувствовал, как внутри поднимается то, что давить бесполезно. Оставалось это только признать. Страх. Тело всё помнило и противилось возвращению.

Но тело — не хозяин. Хозяин здесь я.

Трещина махнул рукой, и строй двинулся вниз.

Камни под босыми ногами стали скользкими, покрылись маслянистым налётом. Ступни разъезжались, если не выверять каждый шаг. Я шёл не торопясь, держа Гаря в поле зрения слева. Впереди маячили спины Червей и Крючьев — напряжённые, сгорбленные. Кто-то ёжился на ходу, хотя холодно не было. Мгла подступала ближе, навстречу поднимался её запах: зола, горечь и что-то металлическое.

Первые ряды дошли до края. Ноги скрылись по щиколотку, затем по колено. Знакомая тяжесть навалилась вновь, но теперь я ждал её и даже не дёрнулся. По коже пробежало покалывание, словно от тысячи тупых иголок. Лёгкие сжались — пришлось сознательно разжать грудную клетку и впустить воздух глубже. Горький, с привкусом гари.

Чуточку легче. Самую малость. Эту разницу не опишешь словами, но тело её чувствовало. В первый раз каждый шаг вниз ощущался как удар, а сейчас это было просто давление. Горечь работала, или тело начинало привыкать. Или и то, и другое вместе.

По пояс. По грудь.

Мгла обхватила рёбра и сдавила. Дышать стало труднее: каждый вдох давался с таким усилием, будто на грудь положили мешок с песком. Я держал ритм. Вдох на три счёта, выдох на четыре. Размеренно. Так же, как учил себя делать в вольере с нервным зверем, когда единственное, что можно контролировать — собственное дыхание.

По шею.

Гарь шел слева в двух шагах от меня. Лиловая дрянь доходила ему до подбородка. Лицо спокойное, глаза открыты, смотрит прямо перед собой. Но я заметил другое: он дышал не так, как остальные. Не рвано и не загнанно, но и не просто ровно. Короткий неглубокий вдох через нос, секундная пауза, длинный выдох через чуть приоткрытый рот и снова пауза. Ритм чёткий, отработанный, как движение, повторённое сотни раз. Какая-то техника — явно не из тех, которым учат Червей, иначе я бы знал. Что-то своё, выученное или подсмотренное.

Интересно. Спросить бы, но уже поздно.

Я достал камень из-за пояса и крепко сжал в правой руке. Острый скол лёг между пальцами. Набрал в грудь столько воздуха, сколько смог, и шагнул в глубину.

Мгла сомкнулась над головой.

Мутная лиловая темнота — словно смотришь сквозь грязную воду на закате. Глаза открыты, как и учил Гарь, но рассмотреть что-либо почти невозможно. Всё вокруг двигалось: медленно, вязко. Тени без четких форм и лиц проплывали мимо, не задерживаясь. Будто кто-то бродил с фонарём за стеной из матового стекла.

Звуки исчезли. Шарканье подошв о камень, кашель Червей, окрики Трещины — всё отрезало. Вместо них появился шёпот. Он звучал изнутри, оттуда, где рождаются мысли. Только мысли были не мои.