Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 52

Никто не разговаривал. После купания всегда так. Мгла выбивает из тебя слова, оставляя только усталость и металлический привкус на зубах. Даже Репей молчал, забившись в свой угол площадки, и жадно хлебал воду, не поднимая глаз.

Я сделал ещё глоток и закрыл глаза. Семьдесят процентов первого круга. Тело менялось, я это чувствовал. Лёгкие работали иначе, грудная клетка раскрывалась глубже, и разреженный воздух низкогорья уже не вызывал одышки. Мышцы подсохли, стали жёстче, будто из них выжали всё лишнее. Даже кожа на ощупь казалась другой, плотнее, грубее. Горечь делала своё дело.

Звук пришёл сверху.

Сначала принял его за обычный шум загонов. Скрежет когтей по камню, лязг железа. Здесь к этому привыкаешь на второй день. Но потом раздался рык, и я открыл глаза.

Рык был другим — густым, раскатистым, с вибрацией, которая отдавалась в рёбрах. Я чувствовал его грудью, как далёкий гром. Следом ударило железо, тяжёлый протяжный гул, словно кто-то саданул кувалдой по решётке, и ещё раз, и ещё — ритмично и яростно.

Шило поднял голову. Гарь перестал пить и посмотрел наверх, в сторону лестницы, ведущей к загонам. Несколько старожилов переглянулись.

Я поставил кружку на край бочки. Драконы в загонах почти никогда не шумели. За все дни, что я провёл здесь, я усвоил эту тишину как один из главных признаков того, что клан делал со зверями. Тишина была результатом, конечным продуктом. Сломанные драконы молчат, иногда кто-нибудь из огрызался, но это быстро проходило, стиралось голодом и кнутом, превращалось в ту же мёртвую тишину.

А сейчас кто-то наверху рвал клетку на части.

Горб появился на краю площадки. Рядом с ним стоял Хруст, и оба смотрели на меня.

— Падаль, — Горб мотнул подбородком в сторону лестницы. — Готов? Пошли.

Я посмотрел на них. Горб держал руки на поясе, лицо лисье, острое, с привычной ленцой. Хруст жевал что-то, челюсть хрустнула, и он сглотнул.

— Что случилось?

— Услышишь по дороге, — сказал Горб. — Двигай.

Я вытер губы, выпрямился и пошёл за ними. Шило провожал меня взглядом, но ничего не сказал. Тихоня чуть повернула голову в мою сторону, и я на секунду поймал её глаза, серьёзные и тёмные. Потом лестница увела меня наверх.

Ступени здесь были шире, чем внизу, стёртые до глянца подошвами. Запах менялся с каждым пролётом: сырость и горечь нижнего яруса уступали место тяжёлому звериному духу загонов — запах означал, что мы поднимаемся к клеткам.

Рык стал громче. Теперь к нему примешивалось что-то ещё, странный треск, как будто воздух рвался по шву. Сухой, резкий и электрический. Волосы на предплечьях встали дыбом, и я почувствовал покалывание на кончиках пальцев, слабое, но отчётливое.

Грозовой?

Мысль мелькнула и тут же споткнулась о то, что я помнил. Утром он лежал мордой в угол. Апатия шестьдесят пять процентов. Гребень прижат, хвост неподвижен, дыхание тяжёлое и ровное. Зверь, который ушёл в себя так глубоко, что казался спящим. Только тот взгляд, что вперился в меня и изучал, а сейчас кто-то крушил прутья с яростью, от которой вибрировали стены лестничного колодца.

Мы вышли на площадку перед загонами. Горб и Хруст шли по бокам, чуть позади, как конвоиры. Или как зрители, которые ведут приговорённого к месту казни и не хотят пропустить представление.

Звук здесь был оглушающим. Рык перекатывался между скальными стенами, усиленный эхом, и к нему добавлялся тот самый треск, только теперь я видел его источник. Вспышки голубые, яркие, как сварочная дуга — мелькали в проёме между клетками, озаряя серый камень стен резкими тенями.

Мы свернули в проход между рядами. Большинство драконов в соседних клетках забились в дальние углы. Мшистая виверна сжалась в комок, накрыв голову крылом. Каменный дрейк прекратил биение лбом о решётку и замер, прижавшись к полу. Даже сломанные чувствовали то, что происходило дальше по коридору, и их забитые, инстинкты кричали одно: прятаться.

Клетка Грозового.

Вокруг неё стояли псари, человек восемь или девять. Стояли на расстоянии, дальше, чем обычно подходили к загонам, и в их позах я читал то, что привык читать за двадцать лет. Напряжённые плечи, вес на задней ноге, готовность отступить. Страх, прикрытый показной расслабленностью. Один из них, молодой, с рассечённой бровью, держал длинный шест-погонялку и пытался просунуть его между прутьями. Наконечник дрожал в его руках.

Дрейк ударил.

Туша метнулась из глубины клетки к решётке, серо-синяя, с гребнем, расправленным во всю ширь, и прутья загудели от удара так, что я почувствовал вибрацию в подошвах. По чешуе пробежали голубые разряды, ярче, чем я видел раньше, настоящие молнии, и с кончиков гребня сорвался электрический выброс. Дуга ударила в шест, прошла по железу, и Псарь отбросил погонялку, тряся обожжённой рукой. Запахло палёным.

Дрейк отпрянул назад, развернулся в тесном пространстве и снова ринулся на прутья. Удар. Лязг. Рык, переходящий в звенящий визг, от которого заложило уши. Ещё разряд, и по ближайшим прутьям заплясали искры, стекая к основанию клетки синеватыми ручейками.

Псари попятились. Молодой прижимал руку к груди и шипел сквозь зубы. Кто-то из старших рявкнул на него, мол, подбери шест, но никто не двинулся ближе.

Грозовой стоял в центре клетки, широко расставив лапы, и дышал, тяжело, с хрипом, бока ходили ходуном. Гребень топорщился, зубцы загнуты назад, и каждый из них светился изнутри, пульсировал ровным голубым огнём. Глаза были открыты и в них горела такая ярость, что я остановился и больше не двигался.

Это был другой зверь. Утренняя апатия и угасание, прижатый гребень и неподвижный хвост, всё это исчезло, будто его никогда не было. Передо мной стоял дрейк, который выбрал драться. Голодный, обезвоженный, запертый в клетке, которая была ему тесна, и всё равно готовый биться до последнего разряда.

Пепельник стоял у дальнего края клетки, чуть в стороне от псарей. Руки сложены на груди, плечо привалено к каменному выступу стены. Спокойный, будто перед ним не бесновался дрейк, способный прожечь человека разрядом насквозь, а происходило что-то скучное и будничное. Красные глаза следили за зверем с тем ленивым вниманием, с каким кот наблюдает за мухой, бьющейся в стекло.

Я подошёл ближе и остановился. Грозовой метнулся к противоположной стене клетки, ударился боком о прутья, развернулся и замер, вздёрнув гребень. Разряды плясали по чешуе мелкой россыпью, затихали, вспыхивали снова. Зверь дышал рвано, с присвистом, и рёбра ходили под шкурой так часто, что я невольно начал считать. Слишком быстро и слишком неровно. Такой ритм долго не протянет.

— Вот он, — сказал Горб за моей спиной.

Пепельник повернул голову. Взгляд скользнул по мне, задержался на лице, и уголок рта дрогнул.

— Интересно, — произнёс мужчина тихо, и в этом слове не было ни капли интереса. — Расскажи мне, Падаль. Что ты с ним сделал?

Грозовой за решёткой ударил хвостом по камню, и по полу клетки разбежались голубые искры.

— Ничего не делал, — сказал я.

Пепельник отлепился от стены и сделал шаг ко мне. Двигался тихо, мягко, как всегда, и этим напоминал одного человека из моей прошлой жизни. Заведующего серпентарием в Ташкентском зоопарке, который ходил среди террариумов с гадюками, как по цветочному саду.

— Ты говорил, что сможешь заставить его есть. Он не ест. Он даже не лежит. Он бьётся о клетку, как бешеный, и расходует последние силы, которых у него и так осталось на полдня. — Пепельник кивнул в сторону дрейка. — Для нас это мелочь, мы подождём. Он в клетке, ему некуда деваться. Ещё немного, и он свалится. Сердце не выдержит, или лёгкие откажут, или просто кончатся силы. Глупая, бессмысленная смерть. И не для нас глупая, Падаль, а для него.

Мужчина помолчал. Грозовой снова бросился на прутья, и лязг железа заглушил его следующие слова. Пепельник переждал, не повысив голоса.

— Так что ты сделал?

Я качнул головой.

— Ничего, кроме того, что обещал. Сидел у решётки. Ел мясо. Давал ему привыкнуть к себе.