Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 62

Только для этого нужно одобрение сверху. Пепельник или сам Грохот. И нужно, чтобы результат с Грозовым не списали на случайность, а увидели в нём систему. Повторяемый метод. Для этого нужен второй случай, третий, четвёртый.

Для этого нужно время, и доступ к загонам, который у меня отобрали три недели назад.

Замкнутый круг.

Я закрыл глаза, открыл, потом закрыл снова. Сон не шёл. Мысли крутились по одному и тому же маршруту, как зверь в тесной клетке, и я поймал себя на том, что стиснул челюсти так, что заболели скулы.

Получить закалку. Второй круг Закалённого. Это минимум для начала Связи с Искрой. После этого — уходить из клана, из этого места, с этого проклятого хребта, где людей и драконов перемалывают в одну и ту же муку. Куда — разберусь. Свободные племена за хребтами, торговый город в неделе пути, что-нибудь. Главное — забрать Искру и уйти.

А если не получится забрать? Если Грозового продадут раньше, чем я дойду до нужного круга? Если тот «серьёзный человек из Империи», о котором шептались Псари, приедет завтра и увезёт его?

Тогда всё зря. Месяц боли, Горечи и синяков — зря. Сделка, которую я заключил с умным зверем, который поверил мне и лёг по команде, — зря. Искра Связи, которую Система зафиксировала, мерцающая ниточка между двумя разумами, — оборвётся, и я останусь здесь один, в сером бараке, на сером хребте, под серым небом.

Перевернулся. Кто-то через проход пробормотал «да угомонись ты», и я замер, уставившись в темноту.

Гарь уходит. Барак остаётся без присмотра. Репей ждёт. Новое мясо придёт скоро, и кто-то возьмёт их в оборот первым. Если Репей или кто-то из его породы — для тех ребят всё станет хуже, чем есть сейчас. Я-то переживу. У меня Система, опыт и заточка под тюфяком. А какой-нибудь шахтёрский сын вроде Шило, пришедший сюда, чтобы не умереть от серой хвори? Или тихая девчонка, которая молчит и терпит, потому что научилась, что голос привлекает внимание?

Им будет плохо, и я это знаю заранее, и если отвернусь — буду знать, что отвернулся.

Вот только лезть в вожаки — это другая клетка. Ответственность за людей, за порядок, за каждую стычку и каждый кусок мяса, поделённый не так. Время, которого и без того нет. Внимание, которое и так на мне. Ещё одна привязанность, ещё одна уязвимость.

Третий путь: между «уйти» и «стать частью», между «ломать» и «отказаться». Должен быть, всегда есть третий вариант, я это знал по работе с хищниками. Когда зверь зажат в угол и ему кажется, что выбор — бить или бежать, опытный специалист находит третье: обойти, переждать, сменить контекст. Переключить внимание. Дать зверю увидеть дверь, которую он раньше не замечал.

Я ещё не видел эту дверь, но она есть. Должна быть.

Глаза закрывались, но мысли не унимались. Два часа я ворочался, пока тело наконец не сдалось усталости. Голова так и не сдалась. Я провалился в тяжёлую и рваную полудрёму, из которой выдёргивал себя каждые двадцать минут, и до самого гонга так и не уснул по-настоящему.

Четыре дня прошли незаметно. Тренировки, Горечь, Площадка, барак. Рутина, которая перемалывала время в однородную серую массу.

На пятое утро, после молитвы, Трещина остался стоять в проходе дольше обычного. Выпрямился, и обвёл строй выцветшими глазами.

— Обмылки, — сказал он деловым голосом. — Глядите и запоминайте. Гарь. Жгут. Кривой.

Три имени. Три фигуры, стоявшие чуть в стороне от общего строя, уже одетые иначе — кожаные куртки, новые сапоги, на поясах ножи в чехлах. Гарь выглядел спокойно, руки скрещены на груди, лицо привычно непроницаемое. Жгут, тихий методичный парень, которого я запомнил по работе с вивернами, стоял ровно и смотрел перед собой. Кривой — тот самый, что молча поделился хлебом после моего возвращения из Лекарьской — переминался с ноги на ногу.

— Такие же черви были, как вы, — продолжил Трещина. — Четыре месяца назад в этом же строю стояли, в тех же лохмотьях, с теми же рожами. Сегодня уходят на Первую Охоту. Вернутся — станут Псарями, если докажут, что не зря жрали кашу.

Он прошёлся вдоль строя, постукивая кулаком по раскрытой ладони.

— Вот куда вам надо. Не в яму, не на навоз и не в обслугу. Туда, — он ткнул пальцем в сторону троицы. — Запомните их рожи. Через полгода хочу видеть ваши на том же месте. Кто не дотянет — его дело. Земля большая, место найдётся под Пеленой.

Черви смотрели. Многие с тем голодным блеском, который я видел у собак, когда перед ними держат кусок мяса чуть выше прыжка. Воодушевление. Мечта, воткнутая в серую рутину как флажок.

Я стоял во второй шеренге и смотрел на Гарь, поймал его взгляд. Гарь чуть сузил глаза. Я кивнул.

Удачи.

Гарь отвернулся. Тройка двинулась к выходу, и строй проводил их глазами.

Краем зрения зацепил Репья. Парень стоял в первой шеренге, ближе к левому краю, и смотрел вслед уходящим. На губах — кривая, почти незаметная улыбка, но я уже научился читать его лицо. Репей не провожал Гаря с уважением, а считал шаги до того момента, когда спина альфы скроется за поворотом лестницы.

Трещина ударил ладонью о ладонь.

— Хватит пялиться. Горечь.

Очередь двинулась к чану. Но Трещина, вместо того чтобы отойти к стене и ждать, как обычно, пошёл вдоль строя. Медленно, переваливаясь на кривых ногах. Останавливался перед каждым, смотрел в глаза, клал сухую ладонь на шею — щупал пульс, или жилы, или что-то ещё, понятное только ему. Бормотал себе под нос, кивал, двигался дальше.

— Ты, — ткнул пальцем в жилистого парня слева от меня. — Два дня, может три. Скоро скрючит.

Парень сглотнул и кивнул.

— Ты, — следующий, рыжий, с перебитым носом. — Неделя. Не торопись, дозу не гони.

Рыжий кивнул.

— Ты, — коренастый мужик из старожилов, стоявший с каменным лицом. Трещина долго держал пальцы на его шее, потом убрал руку и покачал головой. — Застрял, червь. Тело не берёт. Бывает. Ещё месяц попробуем, если не пойдёт — значит, потолок.

Коренастый побледнел. Потолок для Червя означал «вечный Червь» — обслуга, навоз, мусорка, без перспективы и роста.

Трещина двигался дальше. Ещё двое, ещё трое. Кому-то «скоро», кому-то «не спеши», кому-то ничего — просто молчаливый кивок, который мог означать что угодно.

Дошёл до меня и остановился. Выцветшие глаза поднялись к моему лицу, и сухая ладонь легла на шею, прижалась к артерии. Пальцы жёсткие, как деревяшки, но точные. Секунда, две, три. Трещина чуть сжал, отпустил, снова сжал. Щупал не просто пульс, а что-то под кожей, в самих жилах, будто какое-то качество крови или плотности, которое читал на ощупь, как слепой читает узлы на верёвке.

[Закалка: 3-й круг — Пограничная кровь]

[Прогресс к Закаленному: 98 %]

Трещина убрал руку. Пожевал сухими дёснами.

— Осталось немного, — сказал он. — Может, сегодня в Пелене скрючит. Прорвёшься.

Помолчал, разглядывая меня.

— Если так — завтра ритуал. Быстро ты, Падаль. Это хорошо. Клан любит быстрых, а после ритуала — загоны.

Он чуть склонил голову.

— Долго ждал, а? Месяц. Вроде мало, а тянулось небось, как жила из дрейка.

Я посмотрел ему в глаза.

— Наоборот, — сказал я. — Быстро пролетело.

Трещина моргнул — на секунду в лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом кивнул, медленно и удовлетворённо, будто я ответил правильно на вопрос, которого он не задавал.

— Ладно, — сказал старик и пошёл дальше.

Вечером, после тренировки, я стоял на краю Площадки Купания и смотрел на Пелену.

[Закалка: 3-й круг — Пограничная кровь]

[Прогресс: 99 %]

Внутри всё было стянуто. Тело потело, хотя ветер с хребта нёс холод, и ноги ощущались ватными, будто мышцы в них заменили чем-то мягким и ненадёжным. Пот катился по спине и рёбрам.

Пелена лежала внизу, серо-лиловая масса, медленно дышащая, выпускающая вверх рваные языки, которые облизывали камни у кромки и отползали обратно. Я видел это каждый день, месяц подряд, и давно перестал бояться. Страх перегорел, оставив после себя рабочее уважение к вещи, которая может убить.