Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 8

Холод, небо серое и низкое. Нет дна у этого мира — только камень, ветер и тропы, висящие над пустотой. И чувство, затапливающее всё остальное.

Пустота.

Ты стоял перед тем, что должно было сделать тебя целым, и оно сказало — нет. Трижды.

Очнулся от вкуса. Горечь во рту стояла такая, будто жевал угли и запивал желчью. К ней добавился привкус рвоты, стягивающий горло. Я сглотнул и чуть не подавился собственной слюной. Темно. Масляная лампа где-то далеко — тусклое рыжее пятно. Потолок — расплывчатая тёмная плоскость.

Живот скрутило. Повернулся набок — под рёбрами что-то булькнуло, горло сжалось, и я скрючился в позу зародыша, пережидая спазм. Почти, но не вырвало — рот залило горькой слюной.

Лежал и дышал ртом, ждал, пока отпустит. Внутри всё горело, но снаружи тянуло холодом, сквозняк шёл по полу и стенам, забираясь под мокрую тряпку, которой я был укрыт. Но под кожей, в мышцах и костях — жар.

Много пота. Рубахи не было, и тряпка-накидка промокла насквозь, тело лежало в собственном мокром тепле.

Я разжал глаза пошире и попытался понять, где нахожусь.

Лекарьская — те же стены, те же койки. На ближайшей — парень, забинтованный от шеи до пояса, стонал мерно, в ритм дыхания, на выдохе — тихое «а-а-а», на вдохе — тишина. Видимо тело само издаёт его, потому что больно, а человек уже не замечает. Дальше, через две койки — бормотание, как молитва или бред. Слов не разобрать, но голос молодой и ломкий. Справа мокрый кашель, с присвистом. Кто-то сплёвывал на пол.

Лекарьская была полна — не как днём, когда было два-три тела, а уже семь, может восемь. Все на койках, все в темноте, каждый со своей болью.

Жёлтый огонёк качнулся. Силуэт двигался между койками с масляной лампой в руке. Костяник подходил к каждому, наклонялся, трогал лоб или запястье, бормотал что-то, шёл дальше. Шаги мягкие, почти беззвучные для его комплекции.

Я повернул голову, щурясь — в неровном свете угадывались лица. Парень с большими руками и веснушками — видел его в коридоре под ареной. Лежал на спине, одна рука перевязана, глаза закрыты. На следующей койке — кто-то маленький, свернувшийся калачиком, лица не видно.

В дальнем углу, ближе к стене — девушка, та самая, из коридора. Стриженые волосы, тёмные глаза. Лежала на боку, лицом ко мне, но не спала — смотрела в стену. Лицо в тени, но я видел, что она не стонет и не ворочается, просто лежит и ждёт чего-то.

Понял, что они прошли арену. Те, кто выжил, оказались здесь.

Свет приблизился. Лампа, а за ней — Костяник. Мужчина увидел мои открытые глаза и подошёл.

— Очухался? — Поставил лампу на край верстака, присел на табурет рядом и взял меня за запястье. — Башка как?

— Гудит.

— Бывает. — Отпустил руку. — Горечь с непривычки всегда как обухом бьет. Я ж предупреждал.

— Последнее, что услышал, перед тем как свет потух.

Костяник хмыкнул без улыбки, но уголки глаз чуть смялись.

— Уши работают — уже хлеб.

Мужчина помолчал. Посмотрел в сторону коек, на спящих и стонущих, потом снова на меня. Голос стал тише.

— Ты вот что, Падаль. Пока на моей койке валяешься — лежи ровно, дыши ровно. — Он прикрыл лампу ладонью, свет стал ещё тусклее. — Тут тебя не пнут — я над червями не тешусь.

Пауза. Костяник пожевал губу.

— Но как на ноги встанешь, Трещина тебя в барак потащит. Там другие законы. Червь в бараке — это грязь под ногтем. Ниже только Мгла. Я тебе не нянька, вытаскивать не стану. Усёк?

Я кивнул.

— Вот и славно. — Он сцепил руки на коленях. — Вот и славно. Тогда слушай и запоминай. Первое: Горечь. Пей до дна, как бы ни крутило. Выплюнешь, схитришь — считай, сам себе горло перерезал. Были тут умники. Когда прилив пришел, они за пару вдохов легкие сажей выхаркали. Горечь нутро дубит. Больно, да — зато потом гвозди жрать сможешь.

— Что второе?

Костяник оглянулся быстро и коротко.

— Купания. Погонят к Пелене — стой, сколько прикажут. Но если сможешь лишний раз к кромке спуститься — спускайся. Мгла как мороз, к ней привыкнуть надо. Чем чаще лезешь, тем быстрее шкура задубеет. Закалка так идёт. Начальству и раза в день хватает, а тебе, если выжить хочешь, спешить надо.

— Костяник. — Голос мой звучал хрипло. — Я не всё понимаю из того, что ты говоришь. Закалка, купания… У меня в голове каша.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом наклонил голову набок, как птица.

— Трещина трепался, ты из Чёрного Когтя. — Лекарь произнёс название так, будто говорил что-то обыденное, как название улицы. — Трещина трепался, ты из Чёрного Когтя. Племенные нас, конечно, мясниками кличут, а мы их — яйцелизами. Но даже у вас любой сопляк знает, что такое Каменная кровь и для чего Горечь варят. — Он прищурился. — Память отшибло? Кем ты был? До клана.

Я замолчал.

Кем я был. Вопрос, на который у меня было два ответа. Один — настоящий: зоопсихолог, тридцать восемь лет, Урал, волки, медведи, пуля в карантинном боксе. Второй — тот, что я должен был знать, но не знал. Обрывки чужого кошмара: яйцо, которое не отозвалось, старик с бородой, дорога через горы.

Напрягся и попытался нырнуть глубже. Имена, места, события — что угодно, но там, где должна была быть память этого тела, стояла стена, обрывки картинок и всё. Ни связного воспоминания, ни имени деда, ни названия перевала, через который шли.

— Как отрезало. — сказал я. — Картинки мелькают, а собрать не могу.

Память действительно была обрывками, только причина была не в ударе головой.

Костяник смотрел, цепкие глаза изучали моё лицо.

— Бывает, — сказал он наконец. — Арена, Горечь, головой приложился — не каждый котелок выдержит. — Кивнул, и в кивке было что-то, чего не смог прочесть — не понял, мужик верит или сомневается. — Ладно. Спи давай. Барак тебе потом всё быстро напомнит — он доходчиво объясняет.

Лекарь поднялся, забрал лампу и пошёл к следующей койке. Круг мягкого света удалился, и темнота сомкнулась надо мной.

Я лежал на спине и смотрел в потолок, которого не видел.

Чужой кошмар, который пришёл во сне и принёс с собой осколки чьей-то жизни. Парень из горного племени. Яйцо, которое не ответило. Три попытки — три отказа. Значит, тело, в котором я лежу, принадлежало кому-то, кого выбросили из племени — в клан. Из семьи — в никуда.

Пытался собрать обрывки в целое. Камень под коленями, скорлупа, серо-синяя. Вибрация ладонями — или дрожь в руках? Лицо старика, морщины, борода с пластинками. Слова, которые не складывались. Чувствовал эмоцию — но не мог её назвать. Как если бы слушал песню на чужом языке: мелодия понятна, а слова- нет. Горечь, не та, что из кружки, а другая — горечь человека, которого отвергло то, ради чего он жил.

Дальше тянуть не получалось. Каждая попытка вспомнить больше упиралась в ту же стену. Серое, плотное ничего — чужая память, к которой не было ключа.

Оставил и переключился.

На арене те слова перед глазами — слова: «Система Укротителя Драконов.» «Аварийный режим.» «Стабилизируйтесь.»

Что это? Часть этого мира? Магия, о которой тут знают? Тогда я мог бы спросить кого-то. Костяника, Трещину, того парня на соседней койке. «Скажите, а у вас тоже перед глазами буквы появляются?»

Нет, если это есть у всех, я узнаю сам рано или поздно. Если только у меня — такой вопрос сделает из меня либо сумасшедшего, либо кого-го похуже, лучше не привлекать внимание странностями.

Ладно, что я точно знаю: я жив, тело работает, лекарь знает своё дело. Горечь — вещь нужная, судя по всему, хоть и дрянная. Впереди — барак, по всей видимости какие-то тренировки, и всё то, о чем Костяник предупреждал полутонами. А ещё я знаю, что в яме на арене сидит бордовый дракон с перебитым хвостом и ожогами на морде, и что я единственный, кто не пытался от него убежать. Во всяком случае мне так кажется.

Повернулся на бок, осторожно. Ожидал жжения на спине и не получил, больно, но терпимо. Тупая стянутость, как от сильного загара, но не тот огонь, что был раньше. Присоска работает. Или горечь. Или и то, и другое.