После развода. В его плену (СИ) - Устинова Мария - Страница 75

— Она беременна, — сообщает он, устраивая меня на кушетке. — Ну? Ты как?

— Не знаю…

До сих я в шоке. Что-то происходит вокруг, а я замкнулась, пытаясь переварить произошедшее. И мне плохо. Очень плохо.

— Это не ее кровь! — с врачами разговаривает Глеб. — У нее живот болит, срок… Какой срок, Инга?

Я не помню.

Из головы вылетело.

Облизываю губы в прострации, почти наобум произношу:

— Пятнадцать-шестнадцать.

— Вы муж? Отойдите.

Меня осматривают и, не обнаружив повреждений, которые ждали — кровью я залита с ног до головы, успокаиваются. Дают одноразовую сорочку и предлагают обтереться салфетками в туалете, пока жду УЗИ.

— Я помогу.

— Не надо.

— Инга!

Но хватает моего померкшего взгляда, чтобы Глеб остановился. Полуголой обтираться при нем, переодеваться, не хочу. Набираю в трясущиеся ладони воду и смываю с лица кровь Луки. Вода теплая — это приятно, на кладбище было так холодно, до сих пор не могу отогреться! А может, меня не от холода трясет? Вспоминаю его безумные глаза и такой же безумный поцелуй. До сих пор на губах чувствую. Интересно, забуду ли когда-нибудь. Или до старости это воспоминание останется со мной, как живое…

Тщательно мою руки.

Сбрасываю пальто и платье, одежда пропиталась насквозь. Сколько же он потерял крови… И как же страшно отмывать ее с себя.

Кроме сорочки дали больничный халат.

Без него было бы холодно.

Вещи оставляю под раковиной. Вряд ли я их еще надену.

Звонит телефон, и я удивленно смотрю на сумку. Мне требуется время, чтобы вернуться в реальность из воспоминаний. Нахожу трубку и сердце чуть не останавливается — Влад!

Лихорадочно отвечаю:

— Алло? Влад⁈

— Как ты? — хрипло выдыхает он, и я не верю, что слышу его голос. — Лука… мертв?

Я так хотела увидеть его! Он был мне так нужен…

— Не знаю. Я уехала с кладбища, не видела.

— Где ты сейчас?

— В больнице.

— Что случилось⁈ — долгая пауза. — Что с ребенком?

— Влад, извини… — осекаюсь.

Что это вообще значит — жив ли Лука?

Разве Влад не должен знать точно?

Он стрелял.

В ушах снова хрипит фантомный голос:

«Инга… Я тебя не отдам!».

«Я люблю тебя».

Стук в дверь.

Вздрагиваю.

— Все хорошо?

Прижимаю трубку к груди, чтобы Влад не слышал.

— Да! Спасибо…

Медсестра проявляет внимание.

— Врач вас ждет.

— Влад, — наконец я справляюсь с голосом. — Извини, мне пора.

Выхожу из туалета и следую за медсестрой. Поговорим позже. Сейчас нужно узнать, что со мной — боль притихла, но не исчезла полностью.

Прежде чем войти в кабинет, отдаю телефон Глебу.

— Не волнуйтесь, все хорошо, — врач успокаивает, потому что я всхлипываю на кушетке. — Расслабьтесь. Что произошло?

Как объяснить в двух словах, когда я в прострации?

— При мне стреляли в человека…

Она ахает.

Внимательно смотрит, попутно успокаивая. Только не помогает: меня трясет от холода и шока.

— С ребенком все в порядке.

— У меня болит живот.

— Это стресс, — врач мягко улыбается. — Хотите послушать сердце?

И включает, не дождавшись ответа.

Кабинет заполняет звук работающего детского сердца. Он еще больше отключает меня от реальности. Но врач угадала — он успокаивает.

Почему-то успокаивает, как все первобытные звуки: шелест дождя, треск пламени, стук сердца…

Обхватываю себя руками, глядя в потолок.

Перед глазами — все та же сцена с кладбища.

Из кабинета выхожу успокоившаяся и тихая. Говорить не хочется. Только молчать. Глеб ничего не спрашивает, но пытается взять за плечи, как будто мы и вправду что-то друг для друга значим.

Может и так.

Я два года его знаю.

Он единственный, кто был до Дикановых и все равно остался на моей стороне. Не считая того момента, когда за волосы тащил меня в кабинете Эда.

— Все нормально?

Заглядывает в глаза.

Киваю и он отстает.

Мужчины не любят обсуждать беременность, особенно, если дети не от них.

Сажусь прямо здесь, на скамейку для ожидания. Сил нет. Закончились. Но мне хотя бы спокойно.

— Я принесу воды…

Прижимаю к себе сумку, телефон.

Слезы сами текут по щекам. Тихо, я будто оплакиваю себя впервые по-настоящему. Люди вокруг притихают, стараются отодвинутся. Обычно в больницах не плачут по пустякам, но мой повод для слез им еще труднее представить. Еще страшнее.

Вытираю щеки ладонями.

Как мне плохо!

Телефон звонит, смотрю на экран, надеясь, что перезванивает Влад, узнать, что с ребенком.

Даже не знает, чей он.

И все равно пытается сохранить видимость нормальности. Пытается сохранить семью так, как это принято у Дикановых. Пряча все неприглядное в темных комнатах родового дома.

Я думаю, он просто не умеет жить по-другому.

Номер незнакомый.

Я отвечаю все равно. Это может быть что-то важное.

— Инга? — в трубке раздается женский голос, незнакомый, плавный. — Я Виктория Диканова. Жена Павла. Боюсь, нам нужно поговорить.

Шмыгаю, вытирая щеки.

Сердце ускоряется. Я почему-то боюсь эту женщину. Ее тихого, но все еще сильного голоса, несмотря на траур и боль.

— О чем?

Голос гнусавый, слышно, что плачу.

— Вашего мужа забрала полиция, — как тактично она назвала приемыша и убийцу своего сына «моим мужем». — Из СИЗО он не выйдет. Сергей считает, это начальник безопасности моего покойного мужа, что вам небезопасно находиться одной. Если хотите, можете приехать в наш дом. Он и ваш тоже.

В дом?

Она видела вообще, как ее сын, обезумев, полз ко мне, выкрикивая мое имя? Она это видела⁈

Или Сергей пытается собрать обездоленных женщин семьи под своим крылом, чтобы защитить нас? Потому что семья Дикановых за один день лишилась всех мужчин. Остались только Виктория, Карина и я. Только женщины.

Конечно, я не приеду.

— Я в больнице.

Она не спорит.

Но и не кладет трубку.

— Вы похожи на нее.

— На кого?

— На Ольгу. Ольгу Диканову, — долгая пауза. — Она была такой же… Нежной, хрупкой и загадочной. Нуждалась в заботе. Ее смерть для Влада стала огромной потерей.

Словом, как плетью бьет — не повышая голос, не меняя тон.

Ольга Диканова — мать Влада — была нездоровой ментально женщиной. Я помню, как обтекаемо он о ней говорил. И я на нее похожа?

— Я понимаю, почему Владислав выбрал вас, — продолжает она. — Не понимаю, почему это сделал мой сын.

Она видела.

Может и слышала все, что Лука сказал. По ее голосу я не понимаю, погиб он или жив.

И Влад этого не знал тоже.

Я набираюсь решимости:

— Что с ним? Он… умер?

Она долго молчит.

Очень долго.

И запоздало я понимаю, что она просто пытается справиться с голосом перед ответом, чтобы сохранить лицо.

— Мой сын сейчас борется за жизнь в реанимации между жизнью и смертью. Он потерял столько крови, что мне советовали готовиться к худшему.

— Он жив, — выдыхаю, дрожа.

— Мечта моего мужа все равно не сбудется, дети не придут его хоронить, как он хотел. Вы придете на похороны? Он любил вас.

— Извините, — произношу я слабым голосом, ко мне возвращается Глеб. — Не могу говорить.

Я отключаю телефон и кладу на колени.

Я отключилась до того, как она стала обвинять меня. Что это я принесла раздор в семью. Что это я все испортила. А может, Виктория до сих пор этого не знает.

— Ты с кем-то говорила?..

— Лука жив, — еле слышно произношу я.

Он роняет стаканчик, и вода растекается по полу.

— Не может быть…

У него такое лицо, словно получил ужасные новости. Я сижу с таким же убитым видом.

— Его мать звонила…

— Нет, сука!

Лука в больнице, Влад в тюрьме.

Я закрываю лицо ладонями, пытаясь справиться с эмоциями. Внутри бешеный шторм.

— Я не верю, она лжет, Инга! Пытается блефовать! Я видел, сколько было крови, он бы не выжил!