Знахарь V (СИ) - Шимуро Павел - Страница 17

А этот человек был Нулевой — ни следа культивации. Обычное тело, обычная кровь. И он жив.

Но не это заставило меня стиснуть перила до побелевших костяшек.

На его ладонях, под слоем обожжённой, мёртвой кожи, «Эхо» различало рисунок — тонкий, точный, выжженный субстанцией с хирургической аккуратностью, которая не могла быть случайной. Три луча, расходящиеся из одного центра под углом в сто двадцать градусов каждый.

Символ Наро.

Выжженный на живой плоти, как клеймо.

Мужчина лежал неподвижно. Его глаза открыты — широкие, немигающие, направленные в закрытое ветвями небо, и в этих глазах было выражение человека, который видел что-то такое, от чего слова отказывались работать. Он не стонал, не просил помощи, не звал — просто лежал и смотрел вверх, и когда свет факела упал на его лицо, губы дрогнули, но ни одного звука не вышло.

— Как его зовут? — спросил я женщину.

— Ферг, — ответила она. — Кузнец. Он пошёл к Жиле три дня назад, искал чистую воду. Вернулся вот таким. Не говорит, не ест, только смотрит.

— Что он видел?

Женщина посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, от чего мне стало холодно, несмотря на тёплую ночь.

— Не знаю, он не рассказал. Только когда мы его нашли, он стоял по колено в воде у выхода Жилы. Руки в воде. И улыбался.

Я перевёл взгляд на носилки, на обожжённые руки и на символ, выжженный на ладонях.

Три луча. Сто двадцать градусов.

Наро. Реликт. Жила. И теперь этот кузнец из деревни, которая должна была быть мёртвой, с клеймом мёртвого лекаря на живых руках.

Связь, которую не понимал. Узор, который не мог прочитать. Но Рубцовый Узел в груди вибрировал тихо и настойчиво, как вибрирует телефон с входящим вызовом, и где-то на глубине двадцати метров, в камере с окаменевшими корнями, бордовый камень размером с кулак сделал два удара подряд, вместо обычного одного.

Рассвет полз по верхушкам деревьев, окрашивая кроны в бледный цвет. Новый день, пять склянок серебряного экстракта, и человек с символом мертвеца на руках, который улыбался, стоя по колено в том, что убивало всех остальных.

Я спустился со стены и пошёл к мастерской. Нужно варить бульон, считать дозы, составлять протоколы — делать то, что умел, пока мир вокруг продолжал подбрасывать загадки, на которые у меня не было ответов.

Я закрыл дверь мастерской, зажёг лампу и начал работать.

Глава 5

Я стоял на стене в предрассветных сумерках, когда кристаллы в Кроне ещё не переключились на дневной режим и Подлесок лежал в густой синеве, из которой проступали только контуры шатров и тусклые огоньки дежурных костров. Развернул «Эхо» веером, как делал каждое утро последнюю неделю, и позволил ему растечься по трём лагерям, цепляясь за каждое бьющееся сердце в радиусе двухсот метров.

Восемьдесят семь — столько же, сколько вчера. Никто не умер за ночь, и это само по себе было маленьким чудом, к которому я не имел привычки привыкать.

Начал с лагеря Кейна.

Мива: пульс восемьдесят два, ровный, с той уверенной периодичностью, которую в прошлой жизни я видел на мониторах пациентов, прошедших кризис. Температура в норме, во всяком случае, «Эхо» не показывало очагов воспаления.

Рядом с девочкой на расстеленных шкурах лежал Кейн. Его рука обнимала свёрток с младенцем, и даже во сне хватка была крепкой. Грудной ребёнок дышал мелко и часто, сердце частило на сто двадцать — нормальная частота для новорождённого.

Потом я переключился на лагерь Вейлы, и тепло кончилось.

Торн — стражник с воспалённой голенью, ходил. Я видел его пульсирующий силуэт у костра: мужчина стоял, перенося вес на здоровую ногу, но периодически наступал на больную, проверяя, выдержит ли. Не выдерживала. «Эхо» показывало, что воспаление вокруг раны не отступило, а сместилось глубже, к надкостнице. Если он продолжит в том же духе, через три дня я буду решать, чем его лечить, а через неделю уже задумаюсь, стоит ли ампутировать или нет.

Вейла спала в центральном шатре. Мицелий в её подключичных лимфоузлах не рос — бульон из плесени Наро и ивовый отвар сдерживали распространение, но не уничтожали. Для полной зачистки нужен серебряный экстракт, а его у меня осталось четыре дозы, разлитых по костяным трубкам и убранных в промасленную ткань в самом глубоком углу мастерской.

Четыре дозы. Одиннадцать человек, которым они нужны.

Я перевёл «Эхо» на южный лагерь.

Двенадцать беженцев.

Женщину звали Нийя. Жена погибшего охотника, тридцать с небольшим. «Эхо» рисовало её сердечно-сосудистую систему, как карту осаждённого города: мицелий пророс в стенку аорты на уровне дуги, инфильтрировал медию. При каждом ударе сердца аорта расширялась, и нити мицелия растягивались вместе с ней, вплетённые в живую ткань, как нитки в ковёр. Вырвать их означало разорвать сосуд. Серебро могло подсветить мицелий для иммунитета, но иммунитет, атакуя нити, атаковал бы и стенку аорты вместе с ними.

В хирургической терминологии это называлось «неоперабельно».

Старик был ещё проще и ещё безнадёжнее. Мицелий забил почечные артерии, обе, симметрично, словно паразит обладал чувством эстетики. Почки отказывали. Без диализа, которого в этом мире не существовало, у него оставалось двое-трое суток. С диализом, может, неделя, но недели бы не хватило: мицелий пророс слишком глубоко.

Я простоял на стене ещё минуту, чувствуя, как утренний холод забирается под рубаху, и слушал эти два пульса.

Потом спустился к мастерской.

Горт уже ждал. Он сидел за столом, разложив черепки и склянки в том порядке, который выработал за последние дни: утренние дозы слева, дневные справа, инструменты в центре. При моём появлении поднял голову и посмотрел так, как смотрят ученики, которые уже научились читать по лицу учителя.

— Нийя и старик, — сказал я и сел напротив. — Паллиатив.

Горт не ответил сразу. Его рука, лежавшая на черепке с записями, замерла на полсекунды — короткая заминка, почти незаметная, но я заметил. Он понимал, что значит «паллиатив» в нашем лексиконе — не «мы лечим иначе», а «мы не лечим».

— Ивовый отвар? — спросил он.

— Двойная доза. Компресс из мази на грудь Нийе — снимет давление, облегчит дыхание. Старику отвар и тепло. Если начнёт задыхаться, переверни на бок и подложи шкуру под спину, чтобы приподнять.

— Серебро…

— Серебро пойдёт тем, кого можно вытянуть, — я загнул пальцы, перечисляя. — Вейла обязательно — без неё мы теряем единственный канал информации и торговли. Трое жёлтых из её каравана. У всех троих мицелий поверхностный, серебро вычистит за двое суток. И двое из Гнилого Моста — мужчина со шрамом на виске и мать с ребёнком. У них есть шансы.

Горт записывал.

— Это шестеро, — сказал он, закончив. — А доз четыре.

— Четыре полных. Если разделить каждую на две трети, получится шесть неполных. Эффект будет слабее, выздоровление дольше, но у серебра 2.1 эффективность шестьдесят семь процентов. Две трети дозы дадут примерно сорок пять — достаточно, чтобы подсветить мицелий для иммунитета.

— А Нийе? — Горт спросил тихо, не поднимая глаз от записей. — Если бы была пятая доза?

Вопрос был честным. Ответ тоже.

— Нет. Даже с пятой дозой. Мицелий в стенке аорты, Горт. Серебро подсветит его, иммунитет атакует, и вместе с мицелием разрушит стенку сосуда. Она умрёт от разрыва аорты через минуту после того, как лекарство начнёт работать — быстрее, чем без лечения.

Горт поставил последнюю чёрточку, положил стило. Посмотрел на меня, и в его взгляде была не обида и не осуждение, а лишь усталость от всего происходящего.

— Я передам через калитку.

— Спасибо.

Он собрал склянки и вышел. Я остался один на несколько минут, пока утренний свет просачивался через щели в стенах, и слушал, как стучит собственное сердце — ровно, надёжно. Сердце, которое ещё месяц назад было приговором, а теперь было инструментом, которым я спасал чужие жизни и не мог спасти все.