Вампир-мститель (ЛП) - Харпер Хелен - Страница 25

(В Англии учатся 13 лет, в 4 года ребенок идёт в подготовительный класс и шесть лет начальной школы, в 11 лет переходит в среднюю школу, в 16 лет переходит в старшую школу и в 18 заканчивает обучение. То есть, в 11 классе ребёнку около 16 лет, а в 13 классе — 18 лет, — прим)

О, школьная любовь. Блаженство. Должно быть, она была чем-то особенным, раз ученик на пороге выпуска завязал с ней отношения. Я прекрасно понимаю, что девочки взрослеют быстрее, чем мальчики, но в этом возрасте важна репутация на улице.

— И когда вы расстались? — спрашиваю я.

— Пять месяцев назад. Плюс-минус.

Судя по страдальческому выражению его лица, он мог бы назвать мне точный день. Возможно, даже точный час. Возможно, он старше её, но Эдриан Лиман определённо по-прежнему по уши влюблён в неё. Это означает, что именно она спровоцировала их разрыв.

— Почему она это сделала, Эдриан? Почему она порвала с вами?

Он переводит взгляд на меня. На мгновение мне кажется, что он собирается попытаться намекнуть, что это он порвал с ней. Он, кажется, понимает, что это бесполезно, и вздыхает, откидывая назад свои светло-каштановые волосы.

— Она сказала, что хочет больше свободы.

О, эта старая классика. Чувствуя, что это ещё не всё, я продолжаю молчать. Лучший способ заставить людей раскрыться — держать рот на замке и поощрять их самим заполнять пустоту. Эдриан Лиман не разочаровывает.

— Я ей не поверил, — говорит он наконец. — Я подумал, что, может быть, у неё появился кто-то другой. Когда я надавил на неё, она сказала, что у меня недостаточно амбиций, — он закидывает руку за спину. — Но у меня есть своё жильё и своя работа, — его губы кривятся в горькой усмешке. — Она сказала, что этого недостаточно. Что я смотрю на мир не так, как она. Кровохлёбы… — его щёки краснеют. — …Я имею в виду, вампиры пытаются захватить власть и управлять всем сами. Это её слова, не мои.

Я удивлённо поднимаю брови.

— Действительно, — конечно, в последнее время Медичи вёл себя именно так, но пять месяцев назад об его планах было мало что известно. Ненужное кровопролитие и насилие — возможно, но не стремление к власти.

— Это были её слова, — поспешно говорит он, как будто боится, что я сделаю ему больно за то, что он повторил её слова. — Я так не думаю.

— Может, вам стоит так думать, — бормочу я, затем качаю головой и переключаю внимание. — Значит, она хотела остановить Семьи?

— Не только Семьи. Она считала правительство слабым. Она постоянно участвовала в маршах и акциях протеста и пыталась уговорить меня присоединиться к ней. Защита окружающей среды, повышение заработной платы. Она перескакивала от одного дела к другому, как будто у неё был СДВГ, — он прикусывает губу. — Не то чтобы я был с ней не согласен, но у меня есть работа. Я не могу бросить всё и несколько часов слоняться по улицам с плакатом в руках.

(СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности, — прим)

Я киваю.

— Конечно.

— Родители поддерживали её во всём. Давали ей деньги, крышу над головой, готовили еду. У меня этого нет, я должен обеспечивать себя сам. Лиза этого не понимала. Она сказала мне, что мы несём ответственность за всё, что происходит в мире, но она даже не знала, как взять ответственность на себя.

Держу пари, что бедняжка Эдриан сказал ей именно это. Я также держу пари, что она восприняла это не очень хорошо.

— Вы думаете, кто-то причинил ей боль? — с тревогой спрашивает он. — Если бы я согласился со всеми её планами, тогда, возможно…

Не моё дело успокаивать его или помогать почувствовать себя лучше. Тем не менее, у меня есть ещё вопросы, и последнее, что мне нужно — это чтобы он рухнул в лужу вины за то, как всё могло быть иначе.

— Мы можем всю жизнь гадать, что да если бы, мистер Лиман. Я сомневаюсь, что вы могли бы что-то сделать.

Он, похоже, не успокаивается. Страдание на его лице сгущается, и у меня возникает чувство, что мне вот-вот придётся выслушивать его тираду ненависти к себе. На самом деле никто из нас этого не хочет.

— Расскажите мне о вашей сексуальной жизни, — прошу я, предупреждая дальнейшие расспросы.

Он удивлённо моргает.

— Мы не занимались ничем извращённым, если вы это имеете в виду.

— Меня не интересуют ваши позы или склонности. Как часто вы занимались сексом?

— Какое это имеет отношение к делу? — его квадратный подбородок напрягается, и я вижу проблеск того привлекательного, что Лиза могла найти в нём.

— Вы не знаете, что имеет отношение к делу, — холодно отвечаю я. — Как часто?

Он действительно не хочет мне говорить. Он ещё мгновение раздумывает над этим вопросом, прежде чем его плечи опускаются в безропотном согласии.

— Три или четыре раза в неделю.

То есть, вероятно, один или два раза в неделю.

— Контрацепция?

Он выглядит уязвлённым.

— Лиза принимала противозачаточные таблетки. У неё были очень тяжёлые месячные, и это помогало их регулировать. Но я тоже всегда пользовался гондоном, — он кашляет. — Презервативом.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

— Я знаю, что такое гондон, мистер Лиман, — интересно, сколько, по его мнению, мне лет. Это проясняет одну вещь: странные вопросы, которые Лиза задавала в клинике сексуального здоровья доктора Брайант, не имели никакого отношения к Эдриану Лиману.

— Вы занимались сексом, когда у неё были месячные?

— Я думал, вы не хотите знать о таких вещах, — бормочет он, и его щёки заливаются краской.

— Эдриан, — я вздыхаю, пытаясь вести себя более дружелюбно. — Пожалуйста, просто ответьте на вопрос.

Он отводит взгляд.

— Иногда.

— Спасибо.

— Она встречалась с кем-то ещё? Поэтому вы задаёте все эти вопросы?

— Понятия не имею. Я просто пытаюсь составить чёткое представление о том, что она была за человек.

— Желая узнать, когда у нас был секс?

— Как я уже сказала, вы не знаете, что может иметь отношение к делу, — я задумчиво постукиваю пальцем по уголку рта. — Итак, все эти демонстрации, в которых она участвовала. Вы не знаете, принимала ли она когда-нибудь участие в чём-нибудь незаконном?

На этот раз он отвечает незамедлительно.

— Нет! Лиза была хорошим человеком. Она не стала бы нарушать закон! — он смотрит на меня так, словно я только что обвинила её в поедании младенцев. — Слушайте, у вас ещё много вопросов? У меня есть дела. Я разговариваю с вами только потому, что меня попросили об этом её родители.

Я смотрю мимо него. Из открытого коридора виден мерцающий свет телевизора. Он не так занят, как хотел бы, чтобы я думала. Но я и так испытываю судьбу.

— И последнее, мистер Лиман.

Теперь он угрюм.

— Что?

— У вас есть ручка и лист бумаги, которые я могла бы одолжить?

Он пристально смотрит на меня.

— Подождите здесь, — говорит он наконец. Он поворачивается и исчезает в своём доме, а затем возвращается с потрёпанным листком, вырванным из блокнота, и розовой ручкой с какой-то странной пушистой насадкой на конце. Заметив мои удивлённо взметнувшиеся брови, он хриплым голосом объясняет, что это принадлежало Лизе.

— У вас есть ещё что-нибудь, что принадлежало ей?

Он качает головой.

— Нет, она забрала всё, когда мы расстались. Я нашёл это под диваном.

Я беру у него ручку и бумагу.

— У неё был золотой кулон в форме маленького дерева?

— Нет.

— Вы уверены?

— Лиза не любила золото. Она сказала, что невозможно знать наверняка, что украшение было сделано с соблюдением этических норм или что-то в этом роде. Я пытался подарить ей серьги на её восемнадцатилетие, — его губы кривятся. — Она буквально швырнула их мне в лицо.

Я киваю, нацарапываю на листке «Я наблюдаю за тобой» и сворачиваю его. Затем возвращаю ему ручку.

— Что ж, спасибо, что уделили мне время. Возможно, позже я вернусь с новыми вопросами.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, Эдриан протягивает руку и хватает меня за локоть. Я опускаю глаза, и мой взгляд становится ледяным. Он резко опускает руку.