Быть отцом! Знаменитые папы – о своем родительском опыте - Коллектив авторов - Страница 5

Владимир Легойда. Фото: Владимир Ештокин / журнал «Фома»

Он родился в семье милиционера и учительницы. Любил гонять в футбол, хорошо учился и в то же время умел найти общий язык со школьными хулиганами. Никто и предположить не мог, что из этого обычного мальчика вырастет человек, который будет отвечать ни много ни мало за всю информационную политику Русской Православной Церкви. Председатель Синодального информационного отдела РПЦ Владимир Легойда – о своем детстве, об уроках, полученных от отца, и об осознании собственного отцовства.

Биографическая справка

Владимир Легойда – церковный и общественный деятель, журналист, педагог, специалист в области культурологии, политологии, религиоведения, профессор кафедры мировой литературы и культуры МГИМО, один из создателей и главный редактор журнала «Фома», председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Московского Патриархата.

Родился 8 августа 1973 года. В 1996 году с отличием окончил факультет международной информации МГИМО (У) МИД России. В 2000 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата политических наук. В 2005-м ему присвоено ученое звание доцента. Женат, трое детей: Лиза (2008 г. р.), Аня (2010 г. р.), Рома (2012 г. р.). Автор трех публицистических книг, многочисленных научных и научно-популярных статей и трогательных записок о жизни своих детей.

Блиц-опрос

Ссылка на видеоинтервью с Владимиром Легойдой в интернет-журнале «Батя» http://rusbatya.ru/Legoyda/

Кто в доме хозяин?

– Любовь. Которая есть Бог. Бог есть Любовь.

Отцовство – это…

– …самое главное в жизни мужчины.

Каким должен быть настоящий мужчина?

– Настоящий мужчина должен быть добрым, умным, сильным, как обычно говорят. И он должен быть рядом со своей семьей.

Настоящий муж?

– Настоящий муж – это настоящий мужчина.

Настоящий отец?

– Странно, если настоящий отец не настоящий мужи не настоящий мужчина. Но я думаю, что здесь еще одно ключевое качество – это ответственность. Потому что дети смотрят на отца и делают, как он.

Что вы делаете, когда дети не слушаются?

– Ой, по-разному бывает…

Слова или поступок отца, которые врезались в память?

– «Людям нужно делать добро». Где-то в семь-восемь лет от папы услышал и врезалось в память. Мы шли домой из гаража, я держал папу за руку и спросил что-то такое: «Почему у тебя все время руки теплые?» А он сказал: «Потому что, если ты стараешься делать людям добро, у тебя будут теплые руки».

Какая книга по-настоящему повлияла на вас?

– Если не считать Библию, которая, безусловно, повлияла больше всего, это три книги: «Исповедь» Блаженного Августина, «Братья Карамазовы» Достоевского и «Дон Кихот» Сервантеса.

Первые слова детей – какими они были?

– Помню про старшую дочку. Лиза, глядя на лампу и показывая пальчиком, говорила: «Дáда!»

Какие детские песни вы знаете? Напойте любимую.

– Мы поем взрослые песни.

Что вы бы хотели донести до своих детей?

– Что-то главное… Про любовь, я думаю…

Сколько должно быть детей в семье?

– Не могу согласиться с вопросом. Я не думаю, что есть какая-то цифра. Но меньше трех – скучно!

– Вы росли в дружной семье?

– Да. Родители для меня – это такой безусловный пример любви. Часто люди путают любовь с влюбленностью. Влюбленность – это хорошее чувство, возникающее в начале отношений, и оно может либо перерасти в любовь, либо нет. Мои родители мечтали о детях, нянчились с малышами друзей, но сами прожили без детей шестнадцать лет. И это никак не поколебало их отношений. Сейчас папе восемьдесят два года, маме – по-прежнему восемнадцать, и они очень трогательно друг к другу относятся. Это не значит, что у нас была какая-то нереально идеальная семья. Всякое бывало: сложности, ссоры и прочее, но мы жили в атмосфере любви.

– Наверное, как и во многих других семьях, вашим воспитанием в основном занималась мама?

– В основном, да. А папа… Папа был такой фантастический коммуникатор. Он брал меня с собой в машину, я с ним очень много ездил по разным делам и видел, как он общается. Может быть, вот откуда у меня основы дипломатических навыков общения.

– Ваш отец работал в милиции. Каково это, когда папа – милиционер? Мечтали пойти по его стопам?

– Я больше хотел стать разведчиком. Примерно так и получилось. (Смеется.) А отцом я гордился не потому, что он милиционер, а потому, что папа – это было что-то особое. Ну… с ним праздник был какой-то всегда. Куда-то поедем: на лыжах кататься, проводы русской зимы устраивать, на лошадях с санями…

Отец – охотник и рыболов, мог из леса что-то интересное принести. Однажды принес ежика, он прожил у нас три дня. Днем спал за батареей, а ночью начинал бегать.

У нас было три комнаты: родительская, детская и зал, как говорят в Кустанае. В зале жила тогда наша двоюродная сестра, приехавшая учиться. И вот утром она говорит: «Дядя Рома, ежик бегает всю ночь». А папа отвечает: «Да ладно, пусть себе бегает. Прекрасный ежик, детям нравится!» Вторая ночь – сестра опять: «Не могу спать, он топает, как слон!» Папа опять посмеялся.

А на третью ночь сестра взяла этого ежа, запустила к родителям и дверь закрыла. Папа встал утром и решительно так: «Где этот еж?! – Мы что-то там попытались возразить, а он: – Все! Никаких ежей! В нашем доме достаточно кота!»

А еще отец занимался пчеловодством, потому что, когда мы родились, кто-то ему сказал: «Детям нужен мед». Не то чтобы папа страстно хотел это все делать, но он решил, что мед должен быть хороший, свой. Я ездил с ним качать мед. И это была, конечно, мука для меня страшная, я ненавидел крутить центрифугу. У нас было двадцать ульев, и три дня мы убивались на жаре. Пчелы – я их дико боялся. Надевал на себя перчатки, нарукавники, а папа надо мной подсмеивался, потому что он всегда работал без перчаток. И работает. У него сейчас небольшая пасека есть, на девятом десятке.

– У вас младшая сестра. Наверное, приходилось о ней заботиться?

– У нас есть такая семейная шутка: я говорю про свою сестру, что это человек, лишивший меня детства. В год я стал «взрослым», потому что мама была беременна и все мои «хочу на ручки» пришлось отставить. Но я что-то не припомню, чтобы приходилось как-то сильно заботиться о сестре, когда она родилась. Вот потом, когда она в школу пошла, я уже был таким записным отличником и пытался ей помогать. Но поскольку для школьного учителя у меня не хватает одной из базовых характеристик – терпения, мои объяснения всегда плохо заканчивались. Для сестры.

А еще у нас было такое правило: она младше, она девочка, значит, ей больше прощается. Помню, она мне как-то сказала в порыве нелепого откровения: «Что ты думаешь, я всегда по-настоящему плачу что ли? Да мне заплакать ничего не стоит. Вот, смотри!» – и стала рыдать. С тех пор, когда она плакала, я ей не верил и какие-то даже тумаки отвешивал, считая, что ей не больно, и маме говорил: «Не верь! Она притворяется!»

– Это никак не повлияло на ваше отношение к женщинам в будущем?

– Отношение к женщине складывалось из того, что я видел вокруг – у родителей, у их друзей. Мама и папа родились еще до войны, выросли в деревне на Украине, воспитывались в окружении людей еще дореволюционных, в среде которых были уважение к возрасту, к традиции, к вековому укладу жизни. Мы в детстве все это видели.