Двадцать два несчастья 8 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 34

Впрочем, ответить я не успел.

Аза Ахметовна, видимо, решила, что пора брать ситуацию под контроль. Она неторопливо поставила чайник на стол, после чего повернулась к Артему.

— Темочка, — сказала она чопорным тоном. — Я что-то пропустила или ты у нас назначил себя хозяином моего дома? Кто сюда приходит, а кто нет, решаю пока еще я. — Она медленно затянулась из мундштука и выдохнула дым в потолок. — Но раз уж ты так настаиваешь на проверке, давай проверим. Только по-честному. Обоих.

Модуль считал ее эмоции: абсолютное спокойствие, ровный пульс, ни грамма тревоги. Она не импровизировала, она режиссировала, и я подумал, что муж, каким бы он ни был, одному ее все-таки научил — скандал нужно не давить, а направлять.

Лев Аронович снял очки, протер их, хотя протирать было нечего, и водрузил обратно, после чего с явным удовольствием сказал:

— Ну, раз уж мы тут устроили балаган, давайте хотя бы организуем его прилично. Я предлагаю поединок цитат. Старая добрая забава, между прочим, еще салонная, пушкинских времен. Я задаю тему — каждый отвечает строчкой. Не своей, упаси боже, чужой. Три раунда. — Он обвел комнату азартным взглядом поверх стекол. — Ну, а судьями, полагаю, будут те, кого Артем сам назвал достойными: хозяйка дома и все присутствующие.

Аза Ахметовна вынула мундштук изо рта и положила на каминную полку. До этого момента папироса не покидала ее рук ни на секунду.

— Проигравший, — сказала она негромко, но так, что услышали все, — больше не переступит порога этого дома.

Артем побледнел. Очевидно, для него этот салон был единственной сценой, единственным местом, где его еще слушали, и потерять его означало утратить последнюю аудиторию. Но побелевшие пальцы стиснули ножку бокала, а потом разжались, и губы растянулись в злой, язвительной улыбке. Страх переплавился в ярость, а ярость, как бывает у самовлюбленных людей, придала ему решимости.

— Принимаю, — медленно протянул Артем, явно рисуясь, и резким движением поставил бокал на стол. — Но ставка маловата, Аза Ахметовна. — Он повернулся ко мне и с трагическим надрывом объявил: — Проигравший не просто уходит из этого дома. Проигравший уходит из жизни Анны. Раз и навсегда. — После чего насмешливо добавил, почти не глядя на меня: — Вы ведь согласны, Сергей?

В комнате стало совсем тихо — даже Грачик наконец перестал подкручивать колок и замер с ключом в руке.

Я не торопился отвечать. Вместо этого негромко уточнил:

— Мнение самой Анны вас, разумеется, не интересует? Вы только что поставили живого человека на кон, даже не поинтересовавшись, хочет ли она быть чьим-то выигрышем.

По вспыхнувшим пятнам на скулах Артема было видно, что удар пришелся в точку, но он быстро справился с собой и с ядовитой усмешкой протянул:

— А вы, значит, рыцарь? Защитник дамской чести? — Он повернулся к Анне и с показной галантностью приложил ладонь к груди. — Аня, если ты против, скажи, и мы все отменим.

По всей вероятности, он прекрасно знал, что она не ответит. Что бы Анна ни сказала, это прозвучало бы как выбор, сделанный за них обоих, и превратило бы весь поединок в ее единоличное решение, а не в честный спор. Намеренно и подло расставленная позиционная ловушка, и Артем, судя по довольной физиономии, был ею весьма горд.

Но Анна никогда бы в такую не попала, а потому промолчала. Воспользовавшись паузой, я мельком считал ее эмоции модулем, и то, что он показал, меня изрядно удивило.

Да, ускоренный пульс, да, пальцы вцепились в подлокотник так, что костяшки выступили белыми буграми, присутствовала и растерянность, и жгучий стыд передо мной, а вместе с тем злость на Артема, но подо всем этим пряталось кое-что неожиданное. Не просто огромное облегчение от того, что кто-то наконец возьмет ситуацию под контроль, а самый настоящий азарт. Она хотела, чтобы я принял вызов. Хотела увидеть, как я его размажу, и, судя по всему, готова была рискнуть, выступив в качестве ставки, потому что верила в меня. Бывшая судья привыкла оценивать людей по совокупности свидетельств, и собранные ею данные, видимо, играли в мою пользу.

Мне, в сущности, было понятно, что никакое состязание в цитатах за Анну ничего не решит — она, слава богу, взрослый человек, а не приз на ярмарке. Но объяснять это Артему я, естественно, не стал бы: пусть думает, что играет по-крупному, а истинный расклад узнает потом, когда протрезвеет.

Что ж, хирурги дуэлились бы на скальпелях, а в этих кругах предпочитают не мешки ворочать.

Все смотрели на меня, и я понимал, что от моего ответа зависит не только исход вечера, но и то, как эти люди будут вспоминать Анну — привела, мол, мужика, который стушевался перед ее бывшим, или привела мужика, который не испугался. А еще я понимал, что Артем, повысив ставку, сам на себе затянул петлю потуже, потому что теперь, если проиграет, ему придется уйти не только из этого дома, но и из жизни женщины, за которую он до сих пор цеплялся.

«Что ж, ты сам это предложил, Артем», — подумал я, пожал плечами и спокойно, без вызова улыбнулся. Так улыбаются, когда расклад на руках хороший, но показывать карты рано.

— Что ж, раз гостю в этом доме нужно доказать, что он достоин тут быть, докажу, — пожал я плечами, улыбаясь Ане. Мол, не волнуйся, милая, все будет хорошо. — Условия принимаю. Конечно же.

Произнес это я ровно, без бравады, потому что важно было не выглядеть самоуверенным: пусть зал видит аутсайдера — сельский врач против столичного поэта, неравные шансы, бедняга не понимает, во что ввязался. Сочувствие болельщиков — тоже оружие, а модуль поймал тревогу во взгляде Анны: она знала этих людей, знала их планку и не была уверена, что я потяну.

За спиной щелкнул затвор «Зенита» — неугомонная Оксана явно не собиралась пропускать ни секунды. Грачик положил ладонь на деку виолончели и чуть сжал пальцы. Девицы, чьих имен я так и не узнал, заалели щеками и были очень возбуждены. Сердца их, очевидно, были на стороне Артема.

— Начинаем! — торжественно объявила Аза Ахметовна. — Лев Аронович, вам слово!

Искусствовед откашлялся и выпрямился на стуле.

— Тема первая, — объявил он торжественным голосом. — Мастерство. Что делает человека мастером?

Артем вызвался отвечать первым. Выпрямился, поднял подбородок и уверенно продекламировал Пастернака:

— «Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, над рукописями трястись».

Пастернак — надежный выбор, спорить не с чем, все знают. Но я заметил, что Лев Аронович, который весь вечер слушал других с аппетитом, чуть поморщился, а Оксана даже не потянулась к затвору. Аза Ахметовна подавила зевок. Зал не то чтобы разочаровался, но и не вздрогнул — Пастернак великий, однако выбор был слишком безопасным, беспроигрышным. Никого не удивишь и не тронешь. А еще — Артем только что орал на весь зал про «не ровня», и строчки о том, что быть знаменитым некрасиво, в его устах звучали примерно так же убедительно, как проповедь о вреде алкоголя от человека с бокалом в руке. Народ это прочувствовал, даже если и не осознал.

Теперь моя очередь. Лев Аронович повернулся ко мне и приподнял бровь.

Я не торопился. Вспомнил свою молодость, нашу с Беллой кухню в первой квартире, свет лампы на клеенке, потрепанный томик Маршака на подоконнике. Белла любила читать вслух, а я любил слушать, и некоторые стихи впечатались так глубоко, что я не мог бы забыть их, даже если бы захотел.

— «Владей собой среди толпы смятенной, тебя клянущей за смятенье всех», — сказал я негромко. — «Верь сам в себя наперекор вселенной, и маловерным отпусти их грех».

Это был Киплинг в переводе Маршака, и я выбрал его не для красоты, а потому, что строчки ложились точно в то, что происходило в комнате: толпа смятенна, один человек клянет, а ты стоишь и не теряешь головы. И зал, я надеялся, должен был это считать, причем не как мою эрудицию, а как точное попадание в ситуацию.

Грачик, и без того расположившийся ко мне после Комитаса, коротко выдохнул и с полуулыбкой кивнул. По всей видимости, музыкант среагировал на интонацию раньше, чем на смысл. Анна на диване расслабила плечи, а Оксана подняла «Зенит» и щелкнула — значит, момент стоил кадра.