Знахарь VI (СИ) - Шимуро Павел - Страница 21

— Эксперимент. Уголь используется для очистки воды. В нашей деревне это стандартная практика — колодец глубокий, вода жёсткая. Я попробовал пропустить экстракт через угольную колонну и увидел, что осадок токсичных фракций остаётся на угле. Дальше подбирал параметры вручную.

— Сколько попыток до рабочего результата?

Я мог бы сказать правду: семнадцать, из которых три закончились полной потерей сырья, а одна тошнотой и тремором после дегустации неочищенной Тяжёлой фракции. Деревенский самоучка ответил бы иначе.

— Много, точного счёта не вёл. Начал с обычного фильтрования через ткань, потом добавил уголь, потом стал менять размер фракции угля и объём экстракта. В какой-то момент результат стал стабильным.

Солен смотрел на меня три секунды, четыре. Его лицо оставалось неподвижным, и я не мог определить, поверил он или запомнил как точку для дальнейшего давления. Кардиограмма по-прежнему идеальная. Стена.

— Колонна многоразовая?

— Три-четыре цикла. Зависит от объёма и концентрации токсинов в исходном сырье.

— Материал колонны?

— Глиняный черепок с отверстием в дне, слой ткани, слой дроблёного угля, ещё слой ткани. Примитивно, но работает.

Солен взял перо, обмакнул в чернильницу и написал что-то в открытой тетради — несколько слов, быстрых, мелких. Я не видел текста. Он закрыл тетрадь и отодвинул к краю стола.

— Индикатор.

Я достал из сумки комплект. Развернул промасленную ткань. Капсула легла на стол.

Солен не стал брать её руками, вместо этого он открыл ящик стола и достал инструмент — тонкий костяной нож с лезвием длиной в палец, заточенным до хирургической остроты. Положил капсулу на плоский камень, который лежал на столе рядом с чернильницей, и одним точным движением рассёк смоляную оболочку вдоль.

Половинки разошлись. Внутри показалось Зерно-катализатор — маленький комок размером с горошину, обёрнутый в слой воска. Солен срезал воск. Зерно оказалось на камне, тёмное, плотное, с лёгким маслянистым блеском.

Он взял его двумя пальцами. Растёр. Поднёс к носу. Его ноздри еле заметно дрогнули, на границе восприятия.

Солен поднёс остатки Зерна к кристаллу на потолке. Посмотрел на просвет. Повернул пальцы. Ещё раз посмотрел.

Его зрачки расширились. Мастер четвёртого Круга, способный держать идеальный витальный фон, не мог спрятать непроизвольное расширение зрачков при столкновении с неизвестным.

Он опустил руку.

— Не субстанция Кровяной Жилы, — произнёс он медленнее, чем говорил до этого. — Не серебро, не грибковый ферментат. Резонанс присутствует, но слабый, неустойчивый. Органическое происхождение, но молекулярная структура… нестандартная. Ближайший аналог, который я могу предложить, так это экстракт из глубинной корневой ткани, но с модификацией, которой я не встречал.

Пауза. Он положил остатки Зерна на камень и вытер пальцы о край ткани.

— Что это?

Я чувствовал, как воздух в комнате стал плотнее. Вопрос был простым, прямым, и за ним стояло всё: четыре провалившиеся попытки воспроизвести Индикатор, записи с пятью вопросительными знаками на столе этажом ниже, тридцать лет опыта, упёршегося в горошину неизвестного вещества.

— Авторский компонент, — ответил я. — Привязан к специфике сырья из нашей зоны. Условия получения нестандартные и не воспроизводятся в городской среде.

— «Не воспроизводятся» или вы не хотите, чтобы воспроизводились?

Совет Вейлы: не показывай, что ты умнее. Не показывай, как ты думаешь. Пусть он решит, что контролирует разговор.

Я сделал паузу. Посмотрел на свои руки — тонкие, грязноватые, с обломанными ногтями деревенского лекаря. Потом поднял глаза.

— И то, и другое, Мастер Солен. Компонент требует условий, которых нет в Каменном Узле. Я бы рад поделиться рецептурой, если бы это было технически возможно, но пересадить условия моей лаборатории в городскую среду нельзя. Это связано с экосистемой, а не с секретностью.

Солен молчал. Я считал секунды — пять, шесть, семь.

— Допустим, — сказал он наконец, и в этом «допустим» я услышал то, что не смог считать с его витального фона — он не поверил, но принял как рабочую версию. Пока.

Он закрыл ящик, убрал нож. Откинулся назад — второе рефлекторное движение за весь разговор, и я мысленно отметил его: Солен откидывался, когда переключал режим мышления. Анализ закончен, начиналось что-то другое.

— Последний вопрос. Не по товару.

Я ждал.

— Алхимик в поле находит раненого. У раненого открытое кровотечение, времени до смерти — считанные минуты. У алхимика есть настой, который он сварил для другой цели. Настой не в каталоге. Состав экспериментальный, побочные эффекты неизвестны. Настой может остановить кровь, может и не остановить, может остановить кровь и при этом повредить печень, почки, мозг — алхимик не знает. Что делает алхимик?

Ловушка. Я понял это сразу, потому что этот вопрос задавали мне на экзамене по биоэтике в медицинском, и потом ещё раз на сертификации, и потом ещё десяток раз в реальных ситуациях, когда пациент умирал, а в руках был препарат, не прошедший клинические испытания. Правильного ответа не существовало. Существовал только твой ответ, и по нему определяли, кто ты такой.

Гильдейский алхимик ответил бы: «Не использовать. Непроверенный настой может убить быстрее раны. Лучше потерять одного пациента, чем создать прецедент применения некаталогизированного средства». Это был бы ответ, который Солен ожидал от ученика — безопасный, системный, мёртвый.

Деревенский самоучка ответил бы: «Использовать, конечно, человек же умирает». Это был бы ответ наивный, импульсивный, неинтересный.

Я ответил как врач.

— Использовать. Зафиксировать дозу, время введения и исходные симптомы. Наблюдать реакцию. Если пациент выживет — полный протокол побочных эффектов в течение суток, затем повторное тестирование на здоровом добровольце с уменьшенной дозой. Настой войдёт в каталог с пометкой «экспериментальный» и описанием условий первого применения. Если пациент не выживет, то данные о побочке войдут в архив и спасут следующего, который окажется в похожей ситуации. Смерть без данных — пустая потеря. Смерть с данными — инвестиция.

Тишина в кабинете была такой плотной, что я слышал, как дышит Тэлан за дверью.

Солен смотрел на меня. Впервые за весь разговор я увидел в его глазах что-то помимо дистиллированной прозрачности.

— Наро ответил бы так же, — произнёс он тихо.

Пауза. Я не двигался.

— Я знал его, — продолжил Солен, и его голос изменился — не стал теплее или мягче, но потерял ту лекционную ровность, которая была его доспехом. — Давно. Сорок лет назад мы учились вместе, в Хранилище Листвы. Одна аудитория, один наставник, одна лаборатория. Он был лучшим на курсе. Не самым умным, а самым одержимым. Когда остальные спали, он сидел над горшками. Когда остальные сдавали экзамены, он их переделывал, потому что считал, что стандартный ответ — это лень.

Он замолчал. Его взгляд скользнул к витрине на стене, к третьей полке снизу, где стояла склянка с бледно-голубым содержимым, отличавшаяся от остальных не биркой и не формой, а тем, что стекло было старше, другого поколения.

— Потом он ушёл в подлесок. В деревню, где люди не знают, что такое каталог. Я написал ему шесть писем за первый год, и он ответил на одно. «Здесь я нужнее, чем мои рецепты». На остальные пять не ответил вовсе.

Солен повернулся ко мне.

— Вы живёте в его доме, работаете на его столе, варите настои из его сырья. И отвечаете на мои вопросы так, как отвечал бы он. Это настораживает.

Я ждал продолжения, но оно не последовало. Солен оставил фразу висеть в воздухе, как нож на ленивом маятнике, и пусть собеседник сам решает, что с ним делать — уклониться или подставиться.

— Наро оставил записи, — ответил я. — Таблички. Я расшифровал часть из них. Архив далеко не полный, но базовая методология читается: наблюдение, гипотеза, эксперимент, фиксация результата. Если мои ответы похожи на его, значит, метод работает одинаково вне зависимости от того, кто его применяет.