Знахарь VI (СИ) - Шимуро Павел - Страница 37

— Девятнадцать, — поправил я.

Кайрен открыл глаза и посмотрел на меня, потом его губы дрогнули.

— Быстро считаешь, — повторил он.

Я развернул свиток.

Рецепт занимал обе стороны коры, записанный мелким, уверенным почерком, который перемежался символами Языка Серебра. Семь этапов. Я начал читать.

Первые три понятны: подготовка ингредиентов (серебряная трава, субстанция Реликта, смола Виридис, угольный фильтрат), температурный режим (ступенчатый нагрев, три фазы), первичная экстракция. Методы, которые я знал и применял, только масштабированные. Как если бы терапевт привык назначать таблетки, а ему дали схему внутривенной инфузии.

Четвёртый этап заставил меня остановиться. Контроль температуры с точностью до половины градуса на протяжении сорока минут. Без термометра, потому что термометров здесь не существовало, только руки алхимика и его чувствительность к витальному резонансу материала. Для Рины, с её сорока словами Языка Серебра и четвертьвековым опытом, это было рутиной. Для меня — как попросить студента провести микрохирургию вслепую.

Пятый был хуже. Резонансная модуляция — термин, которого я не встречал ни в табличках Наро, ни в каталоге Солена. Насколько я понимал описание, требовалось синхронизировать вибрацию варева с пульсом Реликта на определённой частоте. Управлять резонансом, как дирижёр управляет оркестром, только вместо палочки Рубцовый Узел, а вместо партитуры интуиция.

Шестой и седьмой зависели от пятого. Стабилизация, формовка, фиксация.

АЛХИМИЯ: анализ рецепта «Резонансный Экран».

Ранг: B (текущий уровень алхимиста: C).

Этапы 1–3: выполнимы (вероятность 95%).

Этап 4: выполним с Рубцовым Узлом в качестве термостата (вероятность 70%).

Этап 5: критический. Резонансная модуляция требует навыка, отсутствующего в базе. Компенсация через Рубцовый Узел: вероятность 40%.

Этап 6–7: зависят от успеха этапа 5.

Общая вероятность успеха: 31%.

Побочный эффект: прямой контакт с концентрированной субстанцией (~4 часа). Прогноз роста совместимости: +1.2–2.1%.

Текущая: 58.9%. Порог необратимости: 60%.

Если я всё-таки сварю этот экран, совместимость с Реликтом перешагнёт шестьдесят. Может быть. Вероятно. Почти наверняка.

Я свернул свиток и убрал в сумку рядом с Серебряной Печатью, рецептом Сумеречной Лозы и склянкой с пустышкой, которую мне отдал Лис на мосту в Каменном Узле.

— Ты остаёшься? — спросил я Кайрена.

Он покачал головой.

— Утром уйду обратно. Рина ждёт. Она… — он запнулся, подбирая слова, — она держит свой камень одна, без моей поддержки. Я должен вернуться, пока она может.

— Твои каналы, — начал я.

— Я знаю, что с моими каналами, — перебил он мягко. — Ты видишь выжженные русла, функциональный первый Круг и прогноз, который не обрадует ни одного лекаря. Мне тридцать четыре года, а тело на пятьдесят. Я знаю. Рина знает. Камень знает.

Он поднял руку, и серебристые прожилки на коже блеснули в свете кристалла.

— Это не болезнь — это плата. Двадцать три года я кормил камень, а камень кормил лес. Без меня Юго-восточный Реликт перестал бы поддерживать капилляры в трёх деревнях. Триста человек остались бы без колодцев. Это не жертва, нет, я не мученик.

Я смотрел на его руки и думал о рубце на собственном сердце. Шестнадцать микро-ответвлений, прорастающих в аорту. Необратимая интеграция. Та же самая логика: тело меняется, подстраиваясь под функцию, которую выбрал носитель. Кайрен выбрал быть батареей для камня. Я выбрал быть мостом между медициной и алхимией. Цена разная, принцип один.

— Пойдёмте, — сказал Далан. — До частокола два километра. Темнеет.

…

Частокол Пепельного Корня выступил из полумрака, как контур корабля из тумана. Бран работал быстро. Вейла отправила гонца из Каменного Узла за три дня до нашего выхода, и кузнечный набор, судя по всему, добрался раньше нас. Скобы сидели ровно, брёвна подогнаны без зазоров, и даже на расстоянии я чувствовал запах свежей смолы, которой Бран промазал стыки.

Аскер ждал у ворот один, без оружия, руки за спиной, лысая голова блестит в свете факела, закреплённого на правом столбе.

Его взгляд прошёлся по нашей группе, задержался на Кайрене, скользнул по Лису, вернулся ко мне.

— Живы, — сказал Аскер. Констатация, а не радость.

— Живы, — подтвердил я. — Припасы, инструменты, деньги. Двести Капель чистых и Серебряная Печать Гильдии.

Аскер чуть наклонил голову, принял.

— Этих двоих определим утром, — продолжил я, кивнув на Кайрена и Лиса. — Первый гость уйдёт на рассвете. Второй — помощник для Горта. Отработает.

— Отработает, — повторил Аскер. Он посмотрел на Лиса — мальчишка стоял ровно, смотрел прямо, не прятал глаза. Аскер изучал его секунды три, потом отвернулся.

— Горт в мастерской, — сказал он, отступая от ворот. — Ждёт.

Потом тише, чтобы слышал только я:

— Кристаллы мерцают третий день.

Я посмотрел вверх. Ближайший ствол нёс на себе три кристалла. Два горели ровно. Третий, верхний, дёргался. Короткие вспышки яркости, потом возврат к норме, потом снова вспышка. Интервал в двадцать-тридцать секунд. Я видел точно такую же картину в Каменном Узле, в мастерской Морана, когда старый лекарь рассказывал про Великую Волну.

— Старики нервничают, — продолжил Аскер. — Говорят, перед Волной двенадцать лет назад было так же. Я не знаю, что им отвечать, потому что не знаю, правы они или нет.

Он помолчал.

— Ты знаешь?

Я смотрел на мерцающий кристалл. Считал интервалы — двадцать три секунды, двадцать шесть, двадцать один. Нерегулярно, как экстрасистолы на кардиограмме. Кристаллы питались от Жилы, Жила теряла субстанцию из-за маяка, маяк тянул из Реликта, Реликт компенсировал потерю ускорением пульса. Причинно-следственная цепочка, элементарная для диагноста и непрозрачная для человека, который видит только конечный симптом моргающего света над головой.

— Кристаллы питаются от Жилы, — сказал я. — Жила нестабильна. Я работаю над этим.

Аскер кивнул. Ему достаточно знать, что кто-то занимается проблемой. Его работа — держать людей в рамках, пока специалист ищет решение. Распределение функций, негласное и абсолютно чёткое.

Он повернулся и пошёл обратно, к центральной площади.

…

Горт встретил меня в дверях мастерской.

Он вырос, пока меня не было. Он стоял прямее, плечи расправлены, руки вдоль тела, и когда я вошёл, он не бросился навстречу, как сделал бы раньше, а подождал, пока я сниму сумку и повешу на крюк у двери. Потом протянул журнал.

— Пятьдесят две склянки, — сказал он. — Две сверх плана. Ни одного брака.

Журнал был берестяным свитком, сшитым тонкой жилкой. Я развернул его на столе. Аккуратные столбцы: дата, номер склянки, дозировка основы, время варки, время фильтрации, цвет осадка, пометка «годен, не годен». Горт вёл записи каждый день, и его почерк, корявый месяц назад, стал разборчивым. Каждая буква стоила усилий, и эти усилия были видны.

Листал страницы, и на душе становилось легче, хоть я не стал бы произносить это вслух. Пятьдесят две склянки. Протокол «Я здесь» выполнен ежедневно, строка за строкой, без пропусков. «Три капли серебра на ступеньку. Ритм дыхания: четырнадцать секунд вдох, четырнадцать выдох. Температура: нормальная. Наблюдения: без отклонений». Одиннадцать дней одного и того же — монотонная, скучная работа, от которой зависела стабильность камня, лежащего в двадцати метрах под ногами.

На последней странице приписка. Почерк чуть неровнее остальных, как будто Горт колебался, записывать или нет.

«День 10. Камень стал теплее на ощупь. Не уверен, что это нормально».

Я закрыл журнал и посмотрел на Горта. Он ждал, сцепив руки перед собой. Волновался, хоть старался не показывать.

— Камень стал теплее, — повторил я.

— Да, — сказал Горт. — Когда я клал серебро возле расщелины, пальцы касались камня. Раньше он был прохладный, как обычный камень. На десятый день стал тёплым, как будто кто-то подогрел.