"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Болдырева Наталья Анатольевна - Страница 21

Дубянский забрал револьвер погибшего, а я указал на окровавленное плечо товарища:

– Палыч, тебя перевязать надо.

– Индивидуальные пакеты в машине имеются…

– Наверняка и у ляхов что-то найдем.

У панов офицеров, однако, ничего не нашлось, но оуновцы, получив жесткий отпор у штаба (в основном от экипажа геройского броневика), отступили. Так что я забрал индивидуальные пакеты из машины и кое-как перевязал полковника, благо пуля прошла навылет. Сложного на самом деле ничего нет: один из двух марлевых тампонов (тот, что неподвижный) требуется прижать к ране с одной стороны, второй наладить к выходному отверстию и туго перемотать бинтом. Хотя, конечно, все кажется таким простым на словах, а на самом же деле от одного вида рваного человеческого мяса дурно становится… Да и полкан хоть и бодрится, на самом деле потерял много крови и теперь, бледный, едва держится, чтобы не провалиться в спасительный сон. Я было предложил Палычу отдохнуть, но начштаба решил во что бы то ни стало дотянуть до окончания штурма высоток.

К слову, все сильнее ноет и мой поцарапанный бицепс, хотя при перевязке выяснилось, что речь идет вовсе не о царапине: вражеская пуля вырвала добрый клок мяса. В бою-то боль особо не чувствовалась из-за адреналинового коктейля в крови, а вот теперь рана буквально горит, и пить все время хочется…

Про вызов комкора я совершенно забыл, и только когда в помещение штаба аккуратно зашел водитель, в нерешительности замерший в дверях и ищущий меня взглядом, на ум отчего-то сразу пришел Голиков. Быстро кивнув Сикорскому, я покинул командный пункт, следуя за водителем…

Генералу, кстати, я уже успел все высказать о работе польской жандармерии и полиции. Как и о том, что думаю о командующем гарнизоном осажденного города, где боевики умудряются нанести удар в тыл! Причем в выражениях не стеснялся, хотя новый переводчик, по всей видимости, и пытался сгладить углы… Тем не менее Францишек сильно побледнел, на скулах его заиграли желваки. На некоторое время он покинул командный пункт, а из соседней комнаты отчетливо раздался крик бригадного генерала, распекающего подчиненных по телефонной связи… Ну, очевидно, теперь и мне доведется выслушать много нелицеприятного на свой счет.

Нырнув в довольно узкое нутро бронеавтомобиля, отчетливо пахнувшего гарью (хотя бензин лишь оплавил краску, это вам не заводская КС с температурой горения 1000 градусов!), я вновь похвалил экипаж:

– Братцы, наградные на вас подпишем, как только начштаба в себя придет. Молодцы, орлы! Как оуновцам врезали, а?

Бойцы смущенно промолчали, но, судя по блеску глаз водителя, похвала моя пришлась к месту, порадовала…

Сам же я нетвердой рукой взял тангенту рации и, глубоко вдохнув, словно перед нырком в ледяную воду, негромко произнес:

– Комбриг Фотченков на связи.

Рация захрипела тяжелым, этаким даже давящим голосом:

– Фотченков, что там у тебя? Почему сразу не ответил?

– Товарищ комкор, командный пункт был атакован украинскими националистами. Убит командир радийной машины, ранен начальник штаба Дубянский.

Голиков довольно резко и неожиданно для меня поинтересовался:

– А сам?

– Сам… Также ранен, но легко.

– Понял… Что с немцами, почему Шарабурко запросил авиационную поддержку? Что там вообще происходит у вас, Фотченков?!

Под конец вопроса голос командующего армией все-таки сорвался на крик. Я же старался отвечать спокойно, хотя собственное раздражение в груди постепенно нарастает.

– Авиация была нужна в качестве поддержки для штурма высот 374 и 324, занятых немцами.

– Ты что, Фотченков, совсем с ума сходишь?! Какой штурм? У нас приказ – с немцами в бой не вступать! Комбриг, ты знаешь, что такое приказ?!

– Товарищ комкор, я знаю, что такое приказ. Но, очевидно, немцы подобного приказа не имели! В течение текущего дня врагом из засады были атакованы делегаты связи, разведчики старшего лейтенанта Чуфарова, а днем – первая и третья роты моего батальона. Одна попала под воздушный налет фрицев, вторая вступила в бой с немцами в районе железнодорожного вокзала, после того как ее головной дозор обстреляли из пулемета. Враг был разбит и выбит с занимаемых позиций, сейчас же идет совместный с поляками штурм ключевых высот, занятых немцами.

Как ни странно, Голиков дал мне выговориться и только после ответил, едва сдерживая эмоции:

– Фотченков! Да ты хоть понимаешь, что за нарушение приказа пойдешь под трибунал?! Что ты творишь…

Выдержка окончательно изменила комкору, сорвавшемуся на крепкую брань, и мне пришлось дослушать ее до конца… Чтобы после яркого, насыщенного замысловатыми эпитетами монолога командующего сухо и деловито поинтересоваться:

– Товарищ комкор, из-за отсутствия авиаподдержки штурм господствующих над городом высот обернулся тяжелыми потерями. Сейчас бой затухает, мы выбили противника, но потери еще подсчитываем… В строю хорошо если с десяток танков наберется! Оставшихся в наличии сил мне не хватит, чтобы удержать город. К немцам подходят подкрепления, не сегодня завтра начнется генеральный штурм. Так когда мне ждать свои подкрепления?!

Глава 9

В рабочем кабинете секретаря ЦК ВКП(б) СССР Иосифа Виссарионовича Сталина горел мягкий, приглушенный свет абажура. Вкупе с благородным оттенком дубовых панелей, коими был обшит весь кабинет, а также зеленым сукном стола свет абажура создавал довольно приятную, даже расслабляющую цветовую гамму… Здесь было уютно.

Однако собравшиеся в кабинете вождя члены его ближнего круга расслабленными отнюдь не выглядели. Напряженно-обеспокоенные взгляды, обращенные к Иосифу Виссарионовичу, и бледные от волнения лица. Климент Ефремович Ворошилов, председатель главного Военного совета и маршал Советского Союза, невольно потянул от себя ворот кителя, словно тот врезался ему в горло. А народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов время от времени промокал вспотевший лоб кипенно-белым платком…

Сталин же несколько рассеянно набивал трубку табаком из папирос «Герцеговина Флор». Какое-то время он молчал, словно бы целиком поглощенный этим неспешным, таким знакомым и размеренным процессом, и только закурив, обратился к присутствующему за столом начальнику Генштаба:

– Товарищ Шапошников, докладывайте.

Борис Михайлович мгновенно вытянулся в струну, словно на параде, демонстрируя отменную старорежимную офицерскую выправку.

– Иосиф Виссарионович, докладываю. В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое сентября передовой отряд Волочиской группы войск Шестой армии Голикова под командованием комбрига Фотченкова зашел в город Львов…

Со стороны Шапошникова последовал развернутый доклад о событиях последнего дня, приведших к столкновению с немцами. В частности, он доложил и о двух утренних ударах германцев, нанесенных из засад, и об ультиматуме комбрига, требующего от полковника Шернера вывести свои части из города…

Тут, правда, доклад командарма первого ранга прервал начальник главного политуправления Красной армии Лев Захарович Мехлис:

– Слишком много на себя комбриг взял! Почему не согласовал свои действия с политическим руководством и командующим армией? Кто ему дал право ставить немцам ультиматум?

Однако, прежде чем Мехлис озвучил напрашивающийся вывод о том, что комбриг Фотченков является главным виновником разразившегося конфликта (достойным «высшей меры»!), его неожиданно сбил с толку негромкий, вкрадчиво-мягкий вопрос наркома НКВД:

– Вячеслав Михайлович, вы не напомните мне, обговоренная с немцами демаркационная линия ведь пролегает значительно западнее Львова? Если я не ошибаюсь, на переговорах с Риббентропом мы договорились установить границу по первому варианту линии Керзона? Не по второму?

Молотов удивленно округлил глаза, не иначе от неожиданности, но тут же громко, поставленным голосом опытного дипломата ответил:

– Совершенно верно, Лаврентий Павлович. Львов обсуждался в ключе именно советской зоны влияния и неотъемлемой части УССР.