"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Болдырева Наталья Анатольевна - Страница 220

Поэтому невольный шпион предпочел молчать и слушать. Чтобы доказать свою полезность, парень попросился за весло — и навострил уши. Слушал, как вокруг перешучивались-переругивались казаки, запоминал интонации и тихонько повторял одними губами. Вскоре Саньке стало понятно, почему его имя вызвало смех на атаманской лодке. Здесь царил свой строгий этикет. Полным именем — Ярофей, Игнат — называли только вышестоящих. Ну, или таких уважаемых стариков как Тимофей Старик. Равных же или более низших — только уничижительно. Вместо Ивана, даже не Ваня, а только Ванька или Ивашка. Ну, или по личному прозвищу, каковые были у многих. А уж с отчеством! Или фамилией! Так могли именоваться только самые титулованные особы, каковых на этой дикой земле совсем не было. Так что заявление Саньки, что он «Михайлович» да еще и «Коновалов» — это было максимально дико и нелепо. С его статусом ниже плинтуса, он тут максимум Санька.

Так к нему и обращались — Сашко — правда, в основном, ругательными интонациями. Потому что греб беглец из XX века ужасно, в шаг не попадал, соседнее весло цеплял, за что получил до вечера с десяток подзатыльников. От весла досталось тоже — все ладони в волдырях. Суровая жизнь среди хэдзэни никак не помогла; гребец — профессия специфическая, поначалу волдыри у каждого появляются.

В общем, ничего удивительного, что после ужина именно его послали отмывать котел. Санька отнесся к этому философски и лишь молча подхватил котелок. По крайней мере, его пузо до звона было забито горячей кашей с мясом, что уже неплохо. Закончив работу, он уже собрался было отрубиться без задних ног, но тут в него вцепился Старик.

— Тверди за мной, неслух! — дернул Тимофей парня за рукав и стал неспешно напевать. — Благаго Царя благая Мати, Пречистая и Благословенная Богородице Марие, милость Сына Твоего и Бога нашего излей на страстную мою душу…

«Это полезно, — решил Санька и залепил сам себе пару пощечин, чтобы не засыпать, а выучить молитву. — Надо быть, как все, а то наживу себе неприятности».

Уже следующим утром беглец узнал, что теперь он не просто Сашка.

— Эй, Дурной! Вставай давай! — твердый сапог крепко, но без злобы приложился к его ляжке.

Вот и кликуха. На ахти, конечно. Но, опять же, а как еще? Выглядит неправильно, говорит неправильно, всё делает неправильно. Дурной какой-то.

Однако, когда перед отправкой Саньку снова послали мыть посуду, он понял, что переборщил с покорностью.

«В терпилы записали» — недобро нахмурился Известь и даже не наклонился к котлу.

— Я вчера мыл, сегодня не мой черед, — заявил он, понимая, что в противном случае ждет его участь пожизненной шестерки.

Его избили сразу. Никаких предисловий, навроде «ты чо — а ты что». Подошли трое и начали высекать искры из глаз. Уронили и попинали еще. Опять же, без злобы. Здесь это, кажется, называется красивым словом «правёж». И, хотя, избиение длилось совсем недолго, Извести показалось, что он попал в ураган. Он умел драться, и на улицах Хабаровска нередко выходил победителем. Но здесь совершенно ничего не мог противопоставить противникам. Смели, подавили, разметали! Да, от них не исходило настоящей ярости, но Санька обосрался (фигурально) по полной. Потому что в каждом ударе чувствовал, что его бьют люди привыкшие убивать. Которые не видят ничего ужасного в возможности зашибить человека насмерть. Это как волка в лесу встретить: теоретически это всего лишь собака (причем, не самая большая), но ты всей своей обезьяньей натурой чуешь, что на тебя скалит клыки убийца, для которого выдирать глотку — рутина.

Санька изгибался на сырой траве, сплевывая кровь, а все спокойно шли мимо него, готовя дощаник к отплытию. Даже заботливый дед Тимофей.

«Я должен сам встать. И сам залезть в лодку» — приказал себе Известь.

Удалось не с первого раза. Левая щека быстро опухла, сильно болели бока, но фатальных повреждений вроде не было. Перевалившись через борт и отдышавшись, он пополз на четвереньках к веслу.

— Да будя уже! — раздраженно отпихнули его под навес. Не пожалели. Просто поняли, что с таким гребцом дощаник от всех отстанет. Дурной и вчера-то греб через пень-колоду. А сейчас…

— Ну и похер, — прошептал Известь, заползая в тень драной парусины. — А котел я все-таки не помыл…

Утешившись этой иллюзорной победой, Санька продолжил работу ушами. И уже к полудню она с лихвой окупилась! Исчезла главная неопределенность: где он оказался. Вернее, в «когде». Казаки на дощаниках, красномордый Хабаров во главе — всё это ясно намекало на 1650-е годы. Только любитель истории хорошо знал, что события здесь шли такой густой вязью, что каждый год и даже месяц имеет значение. Он уже пару раз слышал о только начавшемся 161 годе, только подобное летоисчисление было ему совершенно незнакомо.

А тут прислушался к болтовне казаков, что-то высматривающих с носа дощаника, и понял!

Глава 20

— Стешка, а у той протоке иуды сокрыться не могут?

— Да не, рази там три дощаника скроешь!

— Или проверить, брате?

— Да надо ли… Поляковцев-то там тринадцать десятков. Кабы вони нас не проверили.

— Струханул, Стеша? Да брось! Нешто они на нас лапу подымут?

— Коли живота лишиться страшишься, то и на хозяина лапу подымешь. А нас-то немногим поболее будя…

— Да не трусись цуцыком, Хабаров их в бараний рог согнет — не пикнут даже!..

Впередсмотрящие еще препирались, а Санька их уже не слушал. Он понял, что попал в отряд Хабарова в самый момент его раскола. Уже прошел бурный 1651 год, когда «полк» Хабарова прокатился по всему Амуру. За несколько месяцев были захвачены крепости всех сильнейших даурских и дючерских князей. Казаки убивали сотнями, пленяли десятками, ничто не могло противостоять их огненному бою и воинской выучке. Всех, до кого русские дотянулись, они привели в русское подданство и обложили ясаком. На зиму Хабаров увел свою орду в некие ачанские земли в низовьях Амура. Там завоеватели зимовали на пустом месте, почему-то пренебрегая покоренными городками. На исходе зимы на них впервые напали маньчжуры — несколько сотен восьмизнаменного войска империи Цин с тысячным ополчением дючеров и ачан.

…Тот самый бой, который так ясно привиделся Саньке во время школьной экскурсии…

Разбив врага, Хабаров оставил зимовье и пошел вверх по Амуру. Весна, заканчивался сезон пушной охоты и пора было собирать ясак — пушное «золото» Сибири и Дальнего Востока. Летом 1652 года добрались до самой Зеи. Здесь, на слиянии двух великих рек Хабаров, наконец, замыслил ставить острог. Место стратегически выгодное — в любую сторону рукой подать, всех контролировать удобно. И в российские пределы можно и по Амуру, и по Зее добираться.

Но именно здесь в августе 52-го случился бунт. Часть войска отказалась подчиняться Хабарову, захватила три больших дощаника и ушла вниз по реке. Именно с ними и встретились на Амур-реке хэдзэни с глупым найденышем. Сто тридцать с лишним человек (правда, часть из них чуть ли не силком увезли) во главе со Степаном Поляковым, Иваном Москвитиным и Логином Васильевым. Передовая марксистко-ленинская наука учила, что вольнолюбивое казачество не желало жить в условиях деспотичного абсолютизма, жаждало вольной жизни. Однако, Шаман, в разговоре наедине, пояснил Саньке, что дело было не совсем так.

«Они бежали именно от Хабарова, — пояснил учитель. — Он ведь всю экспедицию снарядил в долг. И деньги надо было возвращать воеводе Францебекову. Так что у Хабарова главная задача была — окупить поход. И он делал это как мог, а предпринимателем был первоклассным. Настоящий капиталист — совершенно в духе эпохи. Он не только грабил дауров, дючеров, тунгусов, ачан, натков, гиляков, но и своих людей. Продавал им алкоголь, сдавал в аренду имущество войска. Легче всего было загнать в кабалу служилых, так как охочие за свой счет снаряжались, и всё личное имущество у них было собственное. Вот служилые бунт и учинили. Не против власти, а только против Хабарова. Потому что, едва сбежав в низовья, сразу принялись собирать ясак для государя. Только уже сами. Понимаешь? Мы, царь-батюшка, твои верные слуги… тогда говорили «холопы»… А вот Хабаров враг и злодей. В общем, типичная грызня за богатство и власть».