"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Болдырева Наталья Анатольевна - Страница 228

— Ты знаешь Чалганку? Она тоже аманатка, но держат ее отдельно.

— Кто? Чакилган? Ее имя Чакилган.

— Чакилган, — медленно повторил Санька, чтобы лучше запомнить. Насколько, однако, благозвучнее ее настоящее имя. — Мне говорили, что ее пленили в Банбулаевом городке. Она — родич Банбулая?

— Чакилган — нет. Она же хонкор, — Мазейка даже тихо рассмеялся над непонятливостью найденыша.

«В этом мире я для любого народа буду Дурным», — вздохнул Санька, но продолжил, как ни в чем не бывало:

— И кто такой хонкор?

— Это… — Мазейка на миг сбился, подыскивая слова. — О! Тунгус! Русские говорят тунгус. Но тунгус разная бывает. Есть оленные — орчон. А есть конные — хонкор. И многие конные хонкор живут рядом с даур. Их улусы роднятся с наш улусы, они говорят наш язык. Это шинкэн хала.

Толмач закатил глаза. Даурский он понимать уже начинал. Например, «хала» — это род, племя. Но опять новые слова!

— А что такое шинкэн? — стараясь не выдавать своего гнева, медленно спросил он.

— Шинкэн — это даур… но не совсем даур, — Мазейка старательно замещал жестами нехватку русских слов. — Есть каучин хала — истинный даур. Древний даур! Вот мэрдэн — это истинный хала. Древний хала. Каучин! А Чакилган происходит из хонкорского рода. Они роднятся с мэрдэн, с дагур с другими каучин хала. И… служат им. Помогают. Вот отец Чакилган и привел воинов на помощь Банбулаю. Кажись, этот князь не смог дочь… спасать… И она у вас.

Он был очень покладистый и покорный, этот Мазейка. Но иногда, нет-нет, да старался уколоть Саньку. Даже он…

— А кто ее отец, знаешь? Где он живет?

Мазейка спрятал руки в рукава.

— Не знать, кто. Мазейка там не был. Мазейка из Толгина улуса.

И замолчал. Явно говорить не хочет, даже если и знает чего. Ну, даура понять можно. Санька, конечно, к нему по-доброму относится… только вдруг как раз для того, чтобы тайны их даурские выведать? И еще больше зла их племени принести.

«Ну, что мне, пытать его, что ли?» — сокрушенно вздохнул Дурной, потом махнул рукой, собрал посуду и ушел. Уже по дороге ему в голову пришла простая и гениальная мысль — и Санька аж подпрыгнул от радости! Захотелось вприпрыжку мчаться до кухни… но не стоило.

От нетерпения он еле дождался утра. Самого раннего, когда всем снится последний и самый сладкий сон. Однако, первые весенние птицы уже шумят на дворе, и ночной тишины — слишком палевной — уже нет. Санька тихо поднялся, как бы до ветру, и выбрался из землянки. Поначалу действительно опорожнился, а потом вразвалочку пошел к центру городка. Захромал максимально театрально и привалился на земляную насыпь-завалинку… того самого дома, который старательно обходил последние недели.

Того дома, где едва не зарубил Хабарова.

Снял правый унт и принялся увлеченно что-то в нем высматривать. А свободной рукой постукивал по стылым бревнам и тихонько звал:

— Чакилган!.. Чакилган!..

Раз десять звал. Казалось, план сорвался. Но тут по бревну с внутренней стороны поскреблись. Из щели между бревнышками вынули какую-то затычку, и Санька отчетливо услышал взволнованный шепот:

— Да…

Сердце заколотилось; скрывая волнение, толмач стал усиленно вытряхивать из унта что-то несуществующее, а сам, наклонив голову, заговорил по-даурски:

— Чакилган, здравствуй! Это я… — и осекся. Он ведь раньше даже имени своего ей не сказал!

— Сашко, — вдруг тихо ответила пленница за стеной.

— Ты мое имя знаешь?!

— Но ты ведь тоже моё узнал. Мое настоящее имя, — Санька готов был поклясться, что услышал улыбку в голосе.

Нога на утреннем морозе околевала, а сердце найденыша горело огнем! Он забыл о конспирации и глупо улыбался. Разве… Разве это не признание?

«Признание чего, Дурной?»

«Ну… Ну того, что она ко мне так же неравнодушна, как и я к ней? Или нет?»

«Кто знает».

Разволновавшийся Санька даже не знал, как продолжить разговор. А потом мысленно грохнул шапку оземь и прошептал:

— Чакилган, я спасу тебя! Умыкну из плена. И ты домой вернешься.

«Блин, как рыцарь из сраного романа!» — тут же укорил он себя, зардевшись.

— Сейчас? — ахнула девушка.

— Нет, — Дурной смутился. — Сейчас никак… Ты уж прости. После ледохода Хабаров пойдет вверх по Амуру. И в конце лета я тебя умыкну. Клянусь! Я знаю, как… Только не знаю, где твой дом.

— А куда летом собирается злой Ярко?

— Снова к устью Зеи, — это Санька знал точно.

— Мой улус недалеко, — ответила Чакилган. — Вверх по реке, на правом берегу Зеи кочует род моего отца.

— А как его зовут?

— Мой отец — славный Галинга из рода Чохар, — голос даурской пленницы потеплел.

— А как его можно… — Санька резко оборвал вопрос и прошипел. — Затыкай дыру!

Вышедшие на утренний променад казаки увидели лишь, как Сашко Дурной ожесточенно напяливал обувку на к хреням окоченевшую ногу.

Глава 28

Несколько дней после для Саньки прошли, как в дурмане.

— Она знает мое имя, — неслышно шептал он, лежа на холодном топчане. — Сидя в плену, она узнала мое имя. Блин!

Он запускал обе пятерни в отросшие патлы, ерошил волосы и шептал снова и снова:

— Чакилган.

«Я обязательно спасу ее, — твердо решил парень. — Чего бы мне это не стоило».

Известь изо всех сил старался не попадаться на глаза Хабарову, ибо чувствовал, что ненавидящий взгляд выдаст его. Потому что самое страшное — понимать, что до августа его Чакилган остается в этих лапах. Что атаман таскает по вечерам ее к себе, бьет… насилует.

И ничего пока с этим поделать нельзя!

Поэтому почти все дни Дурной проводил с поляковцами. У них работы тоже закончились, так что многие ударились в промыслы. Мезенец научил Саньку ставить в лесу силки, а у Тюти имелся хороший лук (не чета местным), и Митька охотно делился опытом. Правда, стрельба из лука оказалась в разы сложнее, чем из пищали. Зато шиловидной стрелой можно взять зверя, не попортив шкуру. Тогда как выстрел из пищали — это всегда неопределенность. Куда полетит свинцовая пуля? А дырень в шкуре может быть такая, что и трех копеек за рухлядь не дадут. Иные умельцы били пушного зверя по лапам, а потом гоняли раненого зверя по лесу. Пока кровью не истечет. Белку в глаз — эта фраза точно не про пищаль.

Однако долго оставаться вдали от Чакилган Санька теперь не мог. Снова присаживался у завалинки, спрашивал: не надо ли ей чего. Потом бил себя по дурному лбу: как он ей передаст что-либо? По счастью, пленница всегда отвечала, что у нее всё есть. Зато в тех кратких беседах Санька побольше узнал о ее семье, ее роде. Что бы там не болтал Мазейка, чохары себя считали даурами. Отец девушки Галинга был уже очень стар, но в молодости считался великим воином и много воевал с врагами. Рассказывала она и про младшего брата. Только про мать молчала. Кажется, та умерла. Давно или наоборот недавно. Санька боялся уточнить: вдруг к смерти женщины причастен его народ?

А зима сдавалась. К середине марта (Санька поражался, как хорошо казаки ориентируются в датах) снег с земли почти сошел. Хабаровцы всё чаще ходили к берегу: осматривали дощаники, слушали потрескивание льда. Все жили в предвкушении.

— Сашко! Дурной! — вдруг обрадованно кинулся к нему казак Ананько с команды дощаника Старика. — Эвон ты где! Айда со мной вино хлебное пить! В большой избе Ивашка угощает — именины у него!

При упоминании «Делона» даже солнце стало светить не так ярко.

— Да, я-то с ним не особо, — нахмурился Известь.

— Да ты брось! — хлопнул его Ананька по плечо. — То ж я тебя зову! Ивашка божился, что всех упоит, без разбора! Давай, со мной посидим-покумекаем!

О чем с ним кумекать, Санька даже не знал. Но посидеть в теплой избе, хлебнуть самогонки нахаляву — это было заманчиво. Махнув рукой (авось, Ивашка его и не приметит в толпе) он двинулся с Ананькой. В низкой просторной избе, где ползимы гнали самогон из хлебных запасов, и впрямь хватало народу. Спертый воздух казался мутным даже на вид. Зато жарко. Однако за столом, где разместился Ивашка сын Иванов, сидели всего трое его приятелей. Так что не затеряться.