"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Болдырева Наталья Анатольевна - Страница 408

«Блин, а ведь и правда, — задумался беглец из будущего. — Совсем рядом, в Европе, уже вовсю считают с помощью арабских цифр. У нас же про это единицы знают. Вот отчего так?».

…Встречи с царем стали ежедневными. Как-то спонтанный реформаторский кружок обсудил проблему госбюджета. Как его пополнить, как поменьше тратить. Дурной даже не удержался и намекнул, что странно это: больше половины доходов у царя уходят на содержание наемной (стрельцы) и прототипа регулярной (полки иноземного строя) армии. При этом, львиная часть богатства страны находится в руках боярства, которое уже утрачивает свое военное значение — и эти бояре со своих доходов подати не платят. Равно как и подушный налог тоже. Увы, мысль эта не понравилась всем в палате, так что развивать ее беглец из будущего не стал.

Зато поведал государю азы протекционизма: как через разные пошлины — одни для своих, другие для иноземцев — можно поддержать отечественную торговлю; как ввозными пошлинами можно стимулировать производство в стране. А появятся побольше людей состоятельных — так можно ввести прогрессивный налог: богатые станут платить побольше. Снова выгода!

Другой раз снова вернулись к морской теме. Дурной не только перечислил выгоды собственной морской торговли, но и дал оценку морей, на которые у России имелись виды: Белое да Черное, Балтийское да далекое Восточное. Белое уже имелось «в обороте», но работало на англичан, а не Россию. Сами русские пока по порю не торговали, флот строить на тех северах сложновато, да и немалую часть года порты не работали. С Черным морем — хуже всего. Выход к нему закрывает грозный турок. А даже добьешься выхода — всё равно вся торговля упрется в Босфор, где наших купцов по доброй воле не пропустят. Балтийское море в этом плане повыгоднее — открытая дорога сразу в несколько государств, в десятки портов. Но эту дорогу сторожит не менее грозный швед, который после Тридцатилетней войны находится на пике своей формы. Ежели взвешивать тяготы возможной войны и выгоды от захвата своего порта — то тяготы перевешивают, конечно.

А Восточное море уже открыто! Первые попытки выйти в него уже есть! Страны там находятся богатейшие, а сильных конкурентов на воде нет (Китай сам с этого «шахматного поля» удалился, а Корея с Японией в смысле флотов довольно слабы, уж точно не сравнить с Англией или Голландией… да теми же турками и шведами).

— Да, оно очень далеко, государь, — соглашался Дурной. — Но уже есть основа! Там хоть сейчас можно закладывать верфи, обучать и корабелов, и моряков. Посылать людей на Амур, готовить — а после возвращаться сюда, уже имея опыт.

…Такие встречи наполняли Дурнова волшебным чувством: ему казалось, что сейчас повернется колесо мировой истории. Повернется глобально и окончательно. Сначала со скрипом, но затем… Конечно, он так и не решился заговорить о самом главном — о боярстве. Которое своей спесью, своим местничеством, своей независимостью от центральной власти тормозило развитие страны. Бояре все еще были убеждены, что они — соль русской земли. Бояре все еще стремились устроить жизнь в России так, будто, царь тут — лишь первый среди равных. А уж во что ввергали страну боярские склоки… Смуту страшно вспомнить, а впереди еще — малая Смута из-за грызни между наследниками Алексея. Боярство нужно ликвидировать, как класс! Как это Петр сделал, припечатав всех своей «Табелью о рангах». Все служат! Все одинаково под государем ходят!

Как ему это удалось? Глядя на ситуацию изнутри, Дурной всё меньше понимал рецепт успеха. Он представил, как нечто подобное попробует сделать Федор — и ясно видел, что править после этого царь будет недолго… Потому и не решился поднять этот ключевой вопрос. Уж какого-то чернорусского дикаря за это вообще смахнут, не глядя.

Но, в любом случае, в Кремль беглец из будущего стал ходить, как на работу. Причем, на любимую. И каково же было его разочарование, когда в очередной раз его встретили только бояре: Волынский, Одоевский и Хитрово.

— Государь на богомолье уехамши, — непререкаемым тоном объявил кремлевский «мажордом» Хитрово.

— А когда вернется?

— Можа, только после Рождества, — грустно ответил Волынский. Этот грустил, конечно, по своим причинам: не взял царь-батюшка его с собой, обделил вниманием. Ездить на богомолье с царем — это признак близости, а Василий Семенович только ее и алкал в своей жизни.

— И что… — Дурной не успел задать вопрос, как Никита Иванович Одоевский зычно возгласил.

— Государь… — снова полный титул без запинки. — Повелеша Сашку Дурнову и Олеше Китайскому ждать на Москве и никуда не съезжать. Покуда Сашку Дурнову выделить 40 рублей, для найма мастеров корабельных под вывод оных на Амур-реку и постройки кораблей — быстрых и крепких — для морского хода.

Полновесный кошель с перечеканенными серебряными ефимками упал в протянутую ладонь.

Глава 66

И Дурной принялся кутить. Конечно, 40 рублей — баснословная сумма… Но на фоне того, что привезли малороссы… Да и на фоне того, сколько на самом деле нужно, чтобы собрать и доставить в Темноводье корабельных мастеров — это крохи!

«Да ладно тебе! — успокаивал Большак самого себя. — Главное, дело уже сдвигается. Уже пошли практические решения».

И всё равно, Дурной решил кутить. Ну, как кутить. Он все-таки взял Хун Бяо и свозил щуплого даоса в Тверь — город его предков. Закрыл гештальт. Накупил всякого для своих земляков, которые всё это время жили, расквартированные в Покровской сотне. Черноруссы жили сносно, но все ныли и просились домой — огромный город давил на них.

Съездили и в Немецкую слободу, что сейчас стояла за городом, на берегу Яузы. Олеша уже умудрился сблизиться с половиной лекарей из своего приказа. Даже те, кто топили его на экзамене, не могли противостоять тотальным доброжелательности и спокойствию Хун Бяо. И вот былой недруг Костериус сам свозил их к себе в гости, поил глинтвейном, а потом выгуливал по слободе, выступая в роли переводчика. Беглец из будущего помнил, как в романе Толстого «Петр I» подчеркивались различия между хаосом русских кварталов и аккуратностью Немецкой слободы. Но сам он этого не заметил. Да, разная эстетика, но в Москве многие подворья поражали красотой гораздо сильнее. Или с домиками немецких торгашей и мастеров нужно трущобы сравнивать?

Увы, как и предполагал Дурной, никаких моряков он не нашел. Что им тут делать, вдали от любых морей, в стране, не занимающейся мореходством? В Немецкой слободе сейчас жило порядка тысячи человек, и на всю эту толпу удалось найти пару плотников (англичанина и вестфальца), заявивших, что они знакомы с корабельными работами.

Лакомая добыча обнаружилась прямо под боком. А точнее, на Гостином дворе. В соседнем здании пережидало зиму голландское посольство. Переговоры с царем закончились не очень удачно, и полсотни голландцев ждали теперь весны, чтобы уехать в Архангельск и вернуться на родину. Так вот, в составе посольства обретался некий Ян Янсен Стрёйс, который сам вышел на Большака, прослышав, что тот собирает корабелов.

Стрёйс неплохо говорил по-русски, оказалось, что он бывал здесь и раньше, и работал парусным мастером на легендарном пинасе «Орел», который построили при царе Алексее. Правда, сам сбежал со службы, но вот снова вернулся с посольством. «Иван Иванович» весьма заинтересованно расспрашивал Дурнова о том, куда и зачем ему нужны мастера.

«Э! — понимающе улыбнулся в бороду Большак. — Да у тебя особый интерес имеется! Так я тебя вообще за копейки заимею!».

Голландец явно сделал стойку на новые земли и моря, о которых Голландия не ведала. Стать там первым, пронюхать морские пути, оценить торговый потенциал — и потом с выгодой продать всё это на родине — «хитрый план» Стрёйса читался на раз-два. И Дурнова это вполне устраивало. Пусть строит планы, пусть едет и выведывает пути.

«Если я ему подыграю и не стану палиться, что план раскусил — то он будет работать не за страх, а за совесть! — размышлял работодатель. — А вот удастся ли ему потом увезти все секреты в Голландию — это мы еще посмотрим…».