"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Болдырева Наталья Анатольевна - Страница 433

Демид медленно встал и двинулся на лекаря.

«Вскочить? На плечах повиснуть?» — всерьёз задумался старый атаман. Но Большак ничего не сделал. Просто навис над никанцем всей своей громадой.

— Это… он сам писал?

— Да, — тихо ответил Олёша. — Возьми.

Дёмка жадно вцепился в бумагу и стал стоя пожирать тесные строчки.

— Это он тебе оставил? Вроде наставления? — спросил сын Дурновский, не отрывая очей от букв.

— Нет, что ты! — улыбнулся лекарь. — Мне мнится, это он пометы для памяти делал. Да, уезжая из Москвы, — улыбка на его лице враз погасла. — Позабыл, видать. А я сберёг.

Каждый в светёлке приметил, как ревнивая тяжесть сошла с сердца Дёмки Дурнова. Большак отошёл поближе к лучине и принялся вгрызаться в строчки, писанные рукой отца.

— След, — окликнул Олёша старого знакомца по его детскому имени. — Это теперь твои бумаги. Я нарочно тебе их привёз… Но сейчас побудь с нами. Тут важна одна лишь запись. Про Петра.

И никанец принялся рассказывать историю почти из сказки. Про братьев от разных матерей и с разной судьбой. Только вот один брат ныне царь. Царь, спасённый благодаря воле Дурнова и умениям Олёши. И вокруг этого царя — вся родня его матери. А младшего брата от другой мамки, с дядьями, с немногими преданными боярами вовсе вытеснили из Кремля. Живёт он с родней в деревне, дичает. И невольно является угрозой для маленького царевича Ильи.

— «Пётр может сам стать источником новой смуты», — по памяти повторил Олёша записи Дурнова. Ожившие слова давно умершего человека.

Дёмка молчал, он вообще весь разговор, как не в себе был. Но старый атаман не из таковских. Он спервоначалу помрёт, а уж опосля размякнет.

— Ну, поняли мы! Трудности у вашего московского престола. Вот и решайте их сами! Столько способов, как от… «источника» избавиться! Но ты его к нам приволок. Пошто?

Сказал и сразу почуял тяжёлый взгляд Большака. Прикусил язык, но слова-воробьи уж разлетелись. А такой добрый Хун Бяо не стал никого жалеть.

— И впрямь… Пошто приволок… Может, потому что так бы сделал Сашко Дурной? Скольких людей он принимал к себе, выхаживал, выручал из плена? Демид, ты же помнишь, где всё детство провел твой брат Муртыги? И кто его оттуда вытащил. Индига, а сколько раз ты мне рассказывал о том, как сын Черной реки поступил с тобой, когда взял в плен?

С безмятежным лицом Олёша повернулся к Злому Деду.

— А ты, Иван Иванович, забыл ли, как злоумышлял против Дурнова? Как ставил засаду на Бурее-реке… и что после этого Сашко с тобой сделал? Забыл? А я вот помню, как из потрохов твоих пулю доставал, а рядом Сашко с красными от крови руками — спасал тебя, как мог. И ты мне говоришь «пошто приволок»?

Драконовский атаман скрипел оставшимися зубами, но молчал. Уел никанец. В самое больное ткнул, чёртов лекарь.

В светёлке повисла тягостная тишина. Черноруссы привыкли просто помнить и чтить сына Черной реки. То нетрудно, даже есть приятная светлая грусть. А тут Дурной, будто, вернулся — и поневоле приходится равнять себя с ним. Вот это неприятно.

— «Приволок», — скривившись выплюнул прицепившееся словечко Хун Бяо. — Вы думаете, это было так просто? Я всего лишь лекарь. Пусть и царский. В Верхе слову моему — грош цена. И там НИКТО не хотел, чтобы царевич ехал сюда. Ни Фёдор Алексеевич, ни сам Пётр. Многие бояре хотели послать сюда настоящее войско. О чём царю наушничали. Оно бы и пришло, да больно дорого это и сложно провернуть. Вот, пока медленная державная телега скрипела, я и вклинился. Как мог напоминал царю-батюшке слова дурновские. Про то, что силой Темноводье не примучить. Что после большой крови в итоге всё богдойцам достанется. Шептал про то, что Пётр даже в деревне остается наследником, а ежели его чином наградить, то станет он просто служилым человеком. Пусть и высшей степени. Шептал Василию Голицыну, что покуда в России один севастократор — Ромодановский — то и быть тому вторым человеком в царстве. А вот ежели севастократоров станет два или три… Голицын больно хотел оттеснить Ромодановского от трона. Шептал всем Милославским, что было бы здорово услать «чужого» царевича и всех Нарышкиных подальше от Кремля… И это было самым лёгким среди моих трудов. Милославские насели на царя со всех сторон… А я шептал дальше. Шептал Ромодановскому, как дорого выйдет провести большое войско через всю Сибирь. Потом шептал боярину Языкову из Казенного приказа о том, насколько дешевле будет послать всего один полк с царевичем-севастократором. А если заставить еще Нарышкиных хоть частью этот поход проплатить… Нарышкиных тоже уламывать пришлось. Шептал им, как безопасно будет жить вдали от Милославских. Там, на востоке, никто противу них заговор не учинит, яду не подсыплет. А ежели еще оседлать торговый путь с Китаем — то выйдет жить получше, чем в Преображенском.

Хун Бяо говорил и говорил. Как он жужжал пчелой в десятки ушей, как уговаривал, улещивал, сталкивал лбами… врал. Ивашка ясно увидел, сколько накопилось на душе у маленького никанца. И как хотелось ему выговориться. Ведь впервые — среди своих.

— А труднее всего было уговорить самого Петра. Он ведь совсем не дурак. Умный парнишка. И понимает, что это — изгнание. И так его в Преображенском от двора почти отлучили. Но там у него был свой малый двор. И, как ни крути, Москва недалече. А тут — это ж для него дальше, чем край мира. Совершенно чужая земля. Уж как я его уговаривал… Говорил, что это место больших свершений и новых рубежей. Рассказывал, как здесь богато жить и какие вокруг дивные страны. Говорил, что тут-то он станет сам себе хозяином… Многое стыдно было говорить — я-то знал, что вы его тут с караваем не встретите. Но я врал — и он, наконец, согласился. Он шёл сюда, зная, что назад у него дороги нет…

И снова тишина. Всем в светёлке вдруг стало жалко этого чужого царевича, которого заманили посулами к негостеприимным черноруссам. Еще вечером гордились собой, что в харю царевичу плюнули, гордились тем, что собрались помереть на стенах Албазина супротив вражьего войска. А теперь… стыдно?

— У тебя ведь, Олёша, тоже обратной дороги нет, — добавил Демид Дурнов.

Никанец улыбнулся.

— Я сделал всё, чтобы уже не возвращаться. Либо исполню завет Сашка, либо… Тут уже не до Москвы.

— Можа, у нас останешься, лекарь? — как-то само собой вырвалось у Ивашки.

— Спасибо, друг, — улыбнулся Хун Бяо, но покачал головой.

— Ты, Олёша, ступай к царевичу, — Демид подошёл и положил руку к нему на плечо. — Не переживай. Скажи… севастократору, что мы снова хотим говорить. И утром явимся к шатру.

— А что вы ему скажете?

Глава 11

— Это мы сейчас и обсудим. Ты настрой Петра на то, что разговор всё равно простым не выйдет. Но мы попробуем.

Князь Есиней вызвался проводить лекаря за ворота, видно было, что даур в грядущем совете не очень желал участвовать. А Демид спустил рукав, подхватил через тряпицу с угольев бронзовый чайничек и быстренько разлил по чашкам свежий чай. Ажно чёрный от густоты.

— Пейте, браты. Крепко будем думать.

Первым, конечно, шпоры в коня беседы всадил самый молодой.

— Да что тут думать, Большак? — вскинулся Алхун, человек из большаковской ватажки, расплёскивая чай. — Они пришли, не спросясь, ведут себя, как хозяева, никакого вежества! Указать им на то! Переменят тон, тогда и поговорим. А иначе…

«Гиляк» — хмыкнул драконовский атаман. Не по злобе, а так… Больно уже гиляки были горячим племенем. Шубутные, рисковые — в мореходном деле таковые на вес золота. Ивашка с радостью привечал гиляков на свои корабли. Но вот в прочих делах толку от них немного. Конечно, Алхун не таков, как все; не зря Дёмка его к себе привлёк. Умный парень, чтение легко превзошёл, глаз цепкий, пытливый. Хитёр, шельма! Злому Деду даже казалось, что Демид держит его при себе, как когда-то Дурной держал Аратана. Конечно, яко воин Алхун с Араташкой и рядом не стоит, но в остальном… Такой же горячий, стремительный, в любое дело все силы кидает. А, если кого любит или ненавидит — то всем сердцем.