Петербургский врач 1 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

присасываются охотно и без замедления;

держатся крепко;

кровь извлекают равномерно и обильно;

напившись, отпадают самостоятельно, без надобности раздражения.

По наблюдениям врачей, действие их превосходит пиявки местного разведения, часто вялые, мелкие, флегматичные и непьющие.

Особо рекомендуются:

— при застоях крови;

— головных тяжестях;

— приливах;

— хронических воспалениях.

Каждая партия хранится в стеклянных сосудах,

в проточной воде,

без примеси болотных особей.

Пиявки не бывшие в употреблении.

Отпуск поштучно и десятками.

Для врачей — по особым условиям.

С.-Петербург, Аптекарская часть.

Принимаются заказы с доставкой по городу.

«Хорошая пиявка — половина лечения».

Когда стрелки часов показали семь, я встал, погасил электрическую лампу, надел пальто, вышел и запер дверь.

На улице темнело. Сентябрьский вечер пахнул сыростью, я пошел к себе домой. Не спеша, решив немного прогуляться.

Невский проспект в этот час был полон народу. Шуршали резиновые шины пролёток, цокали копыта, где-то впереди стучала конка. Я шёл не спеша, стараясь не толкаться локтями с прохожими и рассматривал всё вокруг. Мимо прошла дама в тёмно-зелёной накидке, оставив после себя шлейф фиалкового аромата. Двое гимназистов в серых шинелях горячо спорили о чём-то, размахивая руками. Приказчик из галантерейной лавки зазывал покупателей, расхваливая «превосходнейшие перчатки из настоящей шведской кожи».

Моё внимание привлекла витрина аптеки. Над входом висела вывеска с золочёными буквами: «Аптека провизора К. Ф. Штольца». В окне стояли два больших стеклянных шара — один наполненный жидкостью густого рубинового цвета, другой — изумрудно-зелёного.

Любопытство взяло верх. Я толкнул тяжёлую дверь с медной ручкой и вошёл.

Внутри пахло камфорой, мятой и много чем еще. Помещение было невелико, но обустроено с немецкой педантичностью. Вдоль стен тянулись высокие дубовые шкафы со стеклянными дверцами, за которыми ровными рядами стояли бутылки, банки, склянки всех размеров и форм. Белые фаянсовые сосуды с латинскими надписями — Ol. Ricini, Aq. Destill., Tinct. Valerianae — соседствовали с пузатыми емкостями из тёмного стекла. На прилавке под стеклом были разложены пилюльные коробочки, облатки, порошки в бумажных пакетиках.

За прилавком стоял провизор — худощавый человек лет пятидесяти, с аккуратной седеющей бородкой и в пенсне на тонкой золотой цепочке. Поверх жилета он носил чёрный фартук, а на голове — маленькую бархатную шапочку, какие я видел на портретах средневековых учёных.

— Чем могу служить? — осведомился он, окинув меня оценивающим взглядом. Говорил он практически без акцента.

— Благодарю, я просто осматриваюсь, — ответил я.

Провизор едва заметно поджал губы — видимо, посетители, не делающие покупок, его не слишком радовали, — но ничего не сказал.

Я медленно двинулся вдоль прилавка, изучая выставленные товары. Вот «Железные пилюли Бло» — от малокровия, как гласила этикетка. Вот «Капли датского короля» — я усмехнулся, вспомнив студенческую песенку. Вот целая полка с порошками: антипирин, фенацетин, салициловый натр. На отдельном стенде красовались патентованные средства: «Ликёр доктора Гийе от грудных болезней», «Биттнеровский бальзам», «Пилюли Пинка для бледных людей». Яркие упаковки с рекламными надписями — «Исцеляет всех!», «Единственное верное средство!»

Дверь за моей спиной отворилась, впустив струю прохладного воздуха и нового посетителя.

Это был мужчина средних лет, одетый в поношённое, но чистое пальто табачного цвета. Шею он кутал в серый шерстяной шарф, а в руках мял потрёпанную фетровую шляпу. Лицо у него было изнурённое, землистого оттенка, с глубокими носогубными складками и воспалёнными веками. Он часто моргал и щурился, словно свет причинял ему боль.

— Здравствуйте, Карл Францевич, — сказал он хриплым голосом.

— Добрый вечер, Семён Прохорович, — отозвался провизор. — Опять бессонница мучает?

— Не то слово. — Посетитель тяжело вздохнул. — Третью ночь не сплю. Голова разламывается, а в глазах точно песку насыпано.

— Что ж, бром вам уже не помогает?

— Не берёт, Карл Францевич. Разве что на час засну, а там — опять всё сначала. Может, хлоралу дадите?

Провизор с сомнением покачал головой.

— Хлорал — средство сильное, Семён Прохорович. Без рецепта доктора я вам его дать не могу. Но могу предложить сульфонал — действует помягче, привыкания не вызывает.

— Давайте сульфонал, — устало согласился посетитель. — Сколько с меня?

— Минуточку.

Провизор отошёл к одному из шкафов, отпер стеклянную дверцу и достал тёмную склянку. Затем отмерил на аптекарских весах нужное количество белого кристаллического порошка, ссыпал его в бумажный пакетик и аккуратно завернул.

— Принимать по пятнадцати гран на ночь, размешав в тёплой воде, — наставительно произнёс он, передавая покупку. — Если через неделю не станет легче — ступайте к доктору, Семён Прохорович. Бессонница бывает от разных причин. Нужен осмотр и тщательная консультация.

Посетитель расплатился, сунул пакетик в карман пальто и вышел, напоследок пожелав провизору доброго вечера.

Я постоял ещё минуту, разглядывая витрину, а затем тоже откланялся и покинул аптеку.

На улице темнело быстро и неуютно. Я поднял воротник пальто и зашагал к Суворовскому проспекту.

До поворота к нему оставалось не так уж и много, когда где-то впереди громыхнуло.

Я остановился.

Это был взрыв. Настоящий взрыв, от которого задрожали стёкла в ближайших окнах и испуганно шарахнулась в сторону извозчичья лошадь.

Секунду стояла тишина — город словно затаил дыхание, а потом её прорезали крики.

Женский визг, мужские голоса, топот ног. Откуда-то из переулка выбежала простоволосая баба в платке, съехавшем на плечи, за ней — двое мастеровых в засаленных картузах. Все бежали прочь от чего-то, случившегося там, впереди.

Я прижался к стене дома, пропуская бегущих.

«Бомбисты», — мелькнуло в голове.

Выстрел. Ещё один. И ещё. Сухой, отрывистый треск, эхом отскакивающий от каменных фасадов.

Террор. Конечно же, террор. Эсеры или анархисты. Или еще кто-то. Я прочитал несколько заметок о них в газетах с отстранённым любопытством, как читают о событиях в далёкой стране. И вот теперь это «далёкое» грохотало в паре сотен метров от меня.

Разумнее всего было бы свернуть в ближайшую подворотню, переждать, вернуться домой другой дорогой. Но я остался на месте.

Мимо пронесся городовой в расстёгнутой шинели, за ним ещё двое. Потом помчались какие-то люди в штатском — не от взрыва, а к нему. Зеваки, должно быть. Потом от места, где был взрыв, выбежала целая толпа.

Из толпы выскочил человек — немолодой, в мешковатом пальто, с выпученными от возбуждения глазами. Он ткнул в меня пальцем и заорал так, что я отшатнулся:

— Вот он! Это он! Держите его!

Я оцепенел. Он — это кто? Что все это значит?

Ко мне подскочили двое полицейских.

— Этот? — рявкнул один из них, рыжеусый, с багровым от бега лицом.

— Он! Он самый! — надрывался мужчина. — Я видел, как он от Литейного шёл! В руках что-то нёс!

Я открыл рот, чтобы возразить, объяснить, что это безумие, что я просто шёл домой и в руках у меня ничего не было.

Но сказать я ничего не успел.

Полицейские налетели на меня с двух сторон. Один схватил за руку, второй вцепился в воротник и рванул так, что затрещала ткань.

— Попался, сволочь!

— Это ошибка! — выкрикнул я. — Я врач! То есть секретарь врача! Я живу здесь, на Суворовском!

Но меня никто не слушал.

* * *

Эпоха Великого кровососания, или «пиявочное безумие» (пик: 1820–1860-е годы, но отголоски существовали и в Петербурге начала 20 века).