Петербургский врач 1 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 22

— Я требую вызвать адвоката и следователя, — сказал я. — Если вы считаете, что я совершил преступление, должно быть проведено надлежащее следствие. А пока я настаиваю на своей невиновности.

Унтер выпрямился и переглянулся с городовыми.

— Ишь ты, грамотный какой. Следователя ему подавай. — Он снова повернулся ко мне. — Следователь приедет, не беспокойся. И поговорит с тобой. Только сначала мы поговорим.

— Я уже сказал всё, что мог сказать. Я невиновен.

— Они все невиновны, — буркнул писарь, не отрываясь от своей книги. — Ни одного виновного за двадцать лет не видал.

Прошло, может быть, полчаса, а может быть, час. Я почти потерял счёт времени. Унтер ещё несколько раз подходил ко мне, задавал одни и те же вопросы, пытался сбить, поймать на противоречиях. Я отвечал одно и то же: шёл домой, услышал взрыв, был схвачен по ошибке. Городовые менялись — одни уходили, другие приходили, бросая на меня любопытные или враждебные взгляды. За решёткой камеры кто-то заворочался и простонал — там, видимо, сидел ещё один задержанный.

Наконец дверь с улицы распахнулась, и в участок быстрым шагом вошёл ещё один полицейский — пристав, судя по форме. Эта фигура повыше городовых и унтеров.

— Отставить! — крикнул он с порога. — Этого отпустить!

Последняя фраза относилась явно ко мне. Унтер вскочил.

— Как отпустить, ваше благородие? Его опознали на месте…

— Поймали бомбиста, — пристав махнул рукой. — На Знаменской взяли. Точно он. Этот, — он кивнул на меня, — ни при чём. Свидетель обознался. Зря человека притащили.

Унтер побагровел.

— Так ведь… люди указали… обстановка нервная была…

— Нервная, — согласился пристав. — Потому и обознались. Отпускай его.

Унтер подошёл к столу, взял мои документы и портмоне, протянул мне. Движения его были резкими, недовольными. Эх, не удалось меня посадить.

— Забирай свои бумаги.

Я встал, взял ключи, документы, проверил — всё на месте. Спрятал во внутренний карман пальто.

— Ты это… — унтер откашлялся, — ты не серчай. Обстановка сложная, сам понимаешь. После взрыва — тут не до разбирательств. Надо было быстро… ну, в общем, иди.

Это было почти извинение. Я кивнул, ничего не сказав, и вышел на улицу.

Вечерний воздух показался необыкновенно свежим после спёртой духоты участка. Фонари горели, отбрасывая жёлтые круги света на мостовую. Прохожих почти не было — поздний час.

Я глубоко вдохнул и пошёл к дому.

Добравшись до своего дома, поднялся на четвёртый этаж. Лестница была все так же тёмной. Я отпер дверь и вошёл.

Комната встретила меня привычной тишиной. Я зажег газ. Тёплый свет разлился по небольшому пространству, высветив уже знакомые предметы: узкую кровать, письменный стол, шкаф с книгами, умывальник в углу.

Я сел на кровать, не снимая пальто. Только сейчас, в тишине и безопасности, по-настоящему осознавалось, что произошло. Неужели и впрямь могло быть такое — кто-то показал на тебя пальцем, и привет, тюрьма, а то и виселица?

…Я устроился на продавленном стуле у окна и долго смотрел на тёмную стену светового колодца напротив. Где-то внизу гремели вёдрами, доносился приглушённый женский голос — то ли ругань, то ли просто разговор, не разобрать. Аграфена с кем-то общается? Обычные звуки доходного дома, обычный вечер.

Только вот жизнь моя теперь совсем не обычная.

Я потёр виски. Надо что-то делать.

Надо переставать играть роль безмолвного секретаря с красивым почерком. Уже пора действовать. Надо заниматься тем, что я действительно умею — медициной. Настоящей медициной. Используя свои знания двадцать первого века и весь свой опыт.

Вопрос только — с чего начать? Что я могу вообще сделать? Я в положении боксера со связанными руками.

Я встал, прошёлся по комнате — пять шагов в одну сторону, пять в другую. Половицы скрипели под ногами.

Коль руки связаны, ударь ногой. Или лбом в нос — страшный бандитский прием. Пару раз когда-то выручал меня.

Пенициллин.

Это слово всплыло в голове само собой, и я замер посреди комнаты. Да. Именно пенициллин. Первый настоящий антибиотик. Вещество, которое изменит всю медицину, спасёт миллионы жизней, но появится только через десятилетия.

Сейчас, в тысяча девятьсот четвёртом году, любая инфицированная рана могла стать смертным приговором. Царапина, порез, укус — всё это грозило сепсисом, гангреной, мучительной смертью. Врачи пытались бороться с инфекциями, конечно. Карболовая кислота, сулема, йодоформ — целый арсенал антисептиков. Но все они работали только снаружи, на поверхности раны. Они убивали бактерии при контакте, но стоило инфекции проникнуть в кровь, в ткани, и медицина становилась почти бессильна. Можно было только ждать, надеяться на организм больного и молиться.

А пенициллин — это совсем другое. Он работает изнутри. Попадает в кровь и разносится по всему телу, находит бактерии где бы они ни прятались и уничтожает их. Убивает инфекцию в глубоких тканях, в органах, повсюду. Причём убивает избирательно — вредит бактериям, но мало затрагивает клетки человеческого организма.

Я снова сел на стул.

Пневмония, от которой сейчас умирает каждый третий заболевший, станет излечимой. Родильная горячка, убивающая тысячи молодых матерей — отступит. Раневые инфекции, сепсис, гнойные воспаления — всё это перестанет быть приговором.

Никакое другое открытие не даст такого эффекта. Можно улучшить хирургическую технику, можно внедрить новые методы диагностики, можно даже попытаться объяснить местным врачам принципы асептики — но всё это капля в море по сравнению с антибиотиками, даже если меня послушают. Пенициллин — это фундамент, на котором построена вся современная медицина. Без него половина остальных достижений просто бессмысленна.

Если я с помощью пенициллина смогу кого-то вылечить — на меня начнут смотреть уже по-другому. Применить пенициллин у Извекова, конечно, будет сложно, но я поговорю с Костровым, и, может, удастся использовать лекарство в его больнице.

Да наверняка придумаю что-нибудь! Может, даже Извеков поможет. Патент и деньги для меня — дело двадцатое. А Извеков, если поймет, что на этом можно заработать, ухватится. Не хочется, конечно, чтобы он разбогател на мне, но если других вариантов не будет…

Я нашел на столе огрызок карандаша и клочок бумаги, начал записывать то, что знаю, и что мне будет нужно.

Пенициллин получают из плесневого грибка Penicillium. Флеминг обнаружил его случайно — заметил, что вокруг плесени, попавшей в чашку Петри с бактериями, образуется чистая зона. Бактерии там не росли, погибали. Плесень выделяла что-то, какое-то вещество, которое их убивало.

Это было в двадцать восьмом году. А потом прошло ещё больше десяти лет, прежде чем Флори и Чейн в Оксфорде сумели выделить чистый пенициллин и наладить его производство. Сам принцип не так уж сложен, если знать, что искать. Проблема в технологии, в очистке, в получении стабильного препарата.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

Что мне понадобится? Чашки Петри — плоские стеклянные ёмкости с крышками для выращивания культур. Ну или другие чашки. Питательная среда — хлеб, дыня или обычный мясной бульон. Агар-агар в качестве загустителя. Сам грибок добыть проще всего, плесень растёт повсюду, особенно в сырых петербургских домах. На хлебе, на стенах, в погребах. Нужно только найти правильный штамм, тот самый Penicillium, который производит антибиотик. Хотя на это может потребоваться время.

А дальше — культивировать грибок, собирать, очищать, концентрировать… Я помнил, как это делается. Я же не просто хирург, я микробиолог. Два в одном, черт побери.

Микроскоп бы мне очень пригодился. Для того, чтобы отличить один вид плесени от другого, чтобы убедиться, что бактерии действительно погибают, чтобы контролировать чистоту культур. Но хороший микроскоп стоит целое состояние — несколько сотен как минимум. При моём жаловании в тридцать пять рублей это совершенно несбыточная мечта. Значит, придётся пока обходиться без него.