Петербургский врач 1 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 54

— Да, это я, — произнёс он наконец. — Сейчас приеду.

На этом разговор закончился. Никаких «здравствуйте», никаких имён, никаких объяснений. Человек на другом конце провода явно знал, кто звонит и зачем.

Извеков повесил трубку и повернулся ко мне.

— Я уезжаю, но скоро буду. Если придёт кто из незаписанных — пусть ждут.

Он быстрым шагом прошёл в кабинет, вышел уже в пальто и шляпе. Даже не взглянув на меня, направился к двери.

Я остался один.

В принципе, что тут неясного. Всем известно, что Извеков не просто врач, а ещё и посредник. Что через него можно решить вопросы, которые обычным путём не решаются. Что его дядя — генерал, курирующий всю петербургскую медицину, берёт взятки, но осторожно, через своих людей. Через племянника, например.

Сегодня надо просто сложить два и два.

Серебряков — если его вообще так звали — пришёл не лечиться. Он пришёл передать что-то, принесенное в том красивом кожаном портфеле. Пачку денег, скорее всего. За что- пока неизвестно. И теперь Извеков повёз ее своему влиятельному родственнику.

Другого объяснения не находилось.

Домой я вернулся уже в сумерках. Сентябрьский вечер выдался совсем промозглым, и пока поднимался по скрипучим ступеням на четвёртый этаж, успел продрогнуть до костей.

Ключ привычно проскрежетал в замке, я зашел и запалил газовый рожок.

В комнате стоял особый запах. Не противный, не гнилостный — скорее земляной, грибной, с лёгкой ноткой чего-то кисловатого.

Кристаллизаторы и блюдца стояли рядами.

Я присмотрелся.

Пока ничего особенного. Плесень разрослась пушистым островком, но вокруг неё питательная среда была такой же мутной, как и везде — затянутым сплошной белёсой плёнкой стафилококков.

Я почувствовал, как в груди нарастает знакомая тяжесть. Бактерии разрастались, не обращая на своих соседей ни малейшего внимания.

Но в том кристаллизаторе, на который я раньше обратил внимание… Сейчас я оставил его напоследок…

Поверхность желатина была покрыта тем же налётом — миллиардами стафилококков, размножившихся в тёплой питательной среде. Но в центре, вокруг небольшого островка сине-зелёной плесени, образовался круг.

Пусть с неровными краями, но прозрачный, чистый.

Я моргнул. Протёр глаза.

Круг никуда не делся. Два с половиной сантиметра в диаметре, не меньше. Внутри него желатин оставался чистым.

Руки чуть не затряслись. Пришлось поставить чашку и несколько раз глубоко вдохнуть.

Спокойно. Спокойно. Это может быть что угодно. Случайность. Артефакт. Погрешность.

Я достал из ящика стола лупу. Снова взял плошку в руки и начал изучать границу между мутной зоной и прозрачным кругом.

На границе прозрачного круга бактериальный налёт обрывался.

Там, где колонии ещё пытались расти, структура была нарушена: плёнка становилась редкой, рыхлой, словно лишённой опоры. Это не было просто отсутствие роста. Бактерии пытались делиться — и погибали.

Плесень выделяла вещество, которое лишало их возможности построить клеточную стенку. Каждая новая попытка роста заканчивалась разрывом клетки и смертью. Поэтому здесь было пусто.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В голове было странно пусто. Никакой эйфории, никакого ликования. Только тихое осознание: получилось.

Много лет человечеству предстояло ждать, пока Александер Флеминг случайно заметит такой же прозрачный круг в своей лабораторной чашке. Потом ещё, пока Флори и Чейн не найдут способ очистить и концентрировать это вещество. И ещё, пока промышленное производство не наладится настолько, чтобы пенициллин стал доступен рядовым больным, а не только избранным.

Первый шаг сделан. Теперь главное — не потерять то, что есть.

Я снова взял чашку в руки и присмотрелся к островку плесени. Сине-зелёный, с бархатистой поверхностью, чуть приподнятый в центре. Penicillium. Скорее всего, notatum или chrysogenum — те самые штаммы, которые и производят пенициллин. Хотя без микроскопа и чистых культур точно сказать невозможно.

Этот кусочек — победитель. Из нескольких образцов только он показал выраженный антибактериальный эффект. Значит, именно его нужно размножать. Его споры содержат нужные гены, ферментативные системы, биохимический аппарат для производства антибиотика.

Потерять его — потерять всё.

Я посмотрел на часы. Восемь. Фруктовая лавка Мотеля на углу Суворовского и Таврической работает до поздна — хозяин подстраивается под господ, возвращающихся из театров и ресторанов.

Один лишь хлеб как субстрат на этом этапе для выращивания плесени — не самый лучший выбор. Слишком сухой, слишком бедный питательными веществами. Плесень на нём развивается медленно, спор даёт мало. Надо кое-что еще.

Я накинул пальто, не застёгивая, и выбежал из квартиры.

Дыня. Канталупа. Вот что мне нужно. Сочная мякоть с идеальным сочетанием сахаров и минеральных солей. Плесень тут растёт лучше и быстрее, чем на хлебе. Именно на таких дынях выращивали штамм, который потом лёг в основу промышленного производства.

Лавка Мотеля была открыта. Тусклый свет керосиновых ламп освещал деревянные лотки с фруктами. Яблоки, груши, виноград… Где дыни?

— Что желаете, молодой человек?

Хозяин — невысокий, плотный, с седой бородой, вышел из-за прилавка.

— Дыни есть?

— Дыни? — он развёл руками. — Сезон уже на исходе, но парочка ещё осталась. Из Астрахани. Сладкие, как мёд.

Он провёл меня в заднюю часть лавки, где на соломе лежали две желтоватые дыни с сетчатой кожурой. Канталупы. То, что надо.

— Обе беру.

Продавец посмотрел на меня с уважением.

— Угощаете кого? Невесту?

— Да, — ответил я. — Вроде того. Ждет меня сейчас дома. Видели бы вы ее!

Заплатив двадцать копеек, я схватил дыни и почти побежал обратно. Они были тяжёлые, неудобные, норовили выскользнуть из рук, будто знали, что их ожидает.

Вернувшись домой, я прокипятил нож в кастрюльке. Вымыл руки и без жалости разрезал дыни пополам.

Мякоть была оранжевой, ароматной, истекающей соком. В животе заурчало — я не ужинал. Но сейчас было не до еды.

Я взял вторую проволочную петлю, прокалил её на огне лампы докрасна. Подождал, пока остынет. Потом осторожно, едва касаясь, провёл по поверхности плесени в «звёздной» плошке. На проволоке остался едва заметный налёт — споры.

Я действовал с ювелирной точностью. Одно неверное движение, и зацеплю бактериальную муть по краям, занеся заразу на дыню. Тогда всё может пропасть.

Перенос на дыню. Лёгкое прикосновение к влажной мякоти. Повтор в трёх местах на каждой половинке.

Я накрыл куски дынь чистыми тарелками и поставил их подальше от окна, в самый тёмный угол комнаты.

Но этого мало. Культура на дыне — это хорошо, но это ненадёжно. Она может заплесневеть другими видами грибков. Может высохнуть. Может сгнить. Мне нужна страховка, поэтому я проделал то же самое еще с пятью кусочками хлеба.

Затем я достал жестяную коробку из-под монпансье. В ней три стеклянные пробирки с пробками, купленные в аптеке по пятаку за штуку, фильтровальная бумага и мешочек с речным песком, который я собрал на набережной.

Я был готов к тому, что у меня получится, хотя вслух говорить об этом не решался.

Песок. Вот ключ к долгосрочному хранению.

Я высыпал песок на сковородку и поставил её на печь. Пока песок прокаливался, стерилизуясь от всех живых организмов, я нарезал фильтровальную бумагу на узкие полоски.

Мне нужен стерильная питательная среда. Я сварил мясной бульон, процедил его через несколько слоёв марли, потом прокипятил ещё раз.

Песок остыл. Я ссыпал его в чистую миску. Потом снова прокалённой петлей собрал споры с плесени и перемешал их с песком.

В этих крупинках заключалась жизнь. Споры грибов могут храниться десятилетиями, если их правильно высушить. Музейные культуры хранились по пятьдесят-семьдесят лет и оставались жизнеспособными.

Я засыпал смесь в пробирки, плотно закупорил их пробками, залил свечным воском и спрятал в разных углах квартиры.