Сестра моя (СИ) - Тару Иви - Страница 6

‒ А сам батюшка где? ‒ спросила она, не зная, как отнестись к такому явлению.

‒ Да с гостем, наверное, разговаривает, ‒ предположила Умила.

‒ С отцом моим говорит, ‒ сказала девочка и отодвинулась он стола. Вытерла рот рукавом серой, застиранной рубахи. ‒ Благодарствую за хлеб, за соль, ‒ она поклонилась, и Умила снова шмыгнула носом.

‒ За что благодарствуешь и кому? Это мои пироги. Моя каша... ‒ Зо́ря подбоченилась. ‒ Умилка батюшки моего холопка, а пироги из муки моего отца пеклись.

Девочку это заявление ничуть не смутило. Она поклонилась теперь уже Зо́ре.

‒ И батюшке твоему спасибо, и тебе, и дому вашему.

Зо́ря не нашлась, что сказать. По сути, девчонка все верно делала, не придерешься. А придраться хотелось. Умила бросила на Зо́рю неодобрительный взгляд, но промолчала, начала прибирать со стола. Зо́ря успела ухватить с блюда кусок пирога.

‒ Тебя как зовут?

Вопрос застал Зо́рю в момент, когда она откусила от пирога изрядный кусок.

‒ А тебя как? ‒ промычала она.

‒ А я первая спросила, ‒ девочка смотрела насмешливо, видимо, ее забавляло, как быстро и торопливо она ест.

А Зо́ря и правда спешила разделаться с пирогом. Не дай чуры батюшка увидит, накажет ведь ‒ запрет в светелке на весь день, а то и на два.

‒ А ты гость ‒ тебе имя первой называть надо. Вдруг ты нечисть лесная?

Девочка чуть нахмурилась, потом кивнула.

‒ Точно, ‒ согласилась она с каким-то внутренним голосом у себя в голове, ‒ так надо. Забыла. Прости. Меня Радомилой зовут.

Зо́ря помедлила, прежде чем назвать свое имя.

‒ Миловзора.

Радомила тоже помолчала, а потом улыбнулась.

‒ Смотри, как интересно. Ты Мило-взора, а я Радо-мила. Отец меня Радой зовет, а тебя как?

‒ Зо́рей, ‒ ответила Зо́ря и вдруг тоже улыбнулась, хоть и не хотела, а хотела поставить на место чумазку, непонятно как оказавшуюся в их доме. ‒ А что там с волками? Ну, ты рассказывала.

‒ А, это мы с отцом через лес шли, и волки следом бежали. И выли.

‒ Шутишь? Они бы вас загрызли.

‒ Не... отец охотник, он бы с ними договорился. Просто некогда было останавливаться. Торопились мы очень.

‒ Как это договорился? Он что оборотень?

Теперь уже фыркнула Рада.

‒ Сама ты оборотень! Охотник же, говорю. Знает повадки зверья всякого. Я и сама могу тетеревом или там синицей, а еще мышкой пищать.

‒ Ну-ка, попищи, ‒ велела Зо́ря.

Рада как-то по-особому сложила губы и запищала. Выходило очень смешно. Тонкий писк, будто где-то под лавкой возится мышонок. Зо́ря в ладоши захлопала.

‒ Смотри, кошка прибежала!

Мура сунулась под лавку и вскоре вылезла, не понимая, куда делся такой вкусный обед.

‒ Все равно, ‒ Зо́ря села напротив Рады за стол. ‒ Как можно с волками договориться? Брешешь ты все.

‒ Надо просто язык знать. Отец знает. А я не очень. Пока. Меня отец на охоту брал, но только на зайцев. Вот буду с ним на волков и медведей ходить, так научусь.

‒ Скажешь тоже! На охоту... Девочек разве берут?

‒ Меня берут, ‒ возразила Рада. ‒ Я силки умею ставить, следы понимаю. Утицу могу приманить. ‒ И она закрякала.

Получилось очень даже похоже. По весне, когда утиные клинья пролетали над Кологривом на местные болота, кричали они точь-в-точь.

‒ Ну уж волком ты точно не сможешь. Это только оборотни умеют.

‒ А вот и умею!

‒ А вот и нет!

‒ А вот и да!

Они спорили, и уже начали пихать друг друга в плечо, но без злости, а похихикивая и корча друг другу рожицы.

Умила, возясь возле печки, только диву давалась. Миловзора, которая ни с одним ребенком не могла играть без ссор, вдруг дружелюбно ведет себя с этой бледной и явно изголодавшейся девочкой. Она оставила их в поварне и вышла. Надо было проверить, как топится баня. Девочку следовало хорошенько отмыть и выпарить. Судя по ее рассказам, они с отцом несколько дней бродили по лесу. В такой-то мороз!

***

Боягорд сидел на краю лавки, где лежал укрытый медвежьим одеялом мужчина.

‒ Венрад, ‒ все повторял Боягорд, ‒ Венрад... Говорил тебе, идем со мной, а ты...

Ему больно было смотреть на старого друга, сотрясаемого крупной дрожью.

‒ Бояг... ‒ сухие губы Венрада попытались улыбнуться, ‒ не сподобен я жить среди людей. Если бы не дочь... ‒ Надсадный кашель прервал его.

Боягорд протянул ему рушник, но руки Венрада так дрожали, что он сам промокнул ему мокрое от испарины лицо.

‒ Ничего, сейчас баня готова будет, выпарим тебя, прогоним трясучку с огневицей.

Венрад благодарно кивнул, не стал говорить, что уже видит туманные клубы навьих полей за Калиновым мостом. На первом же привале, когда ломал морозный сухостой, и чувствовал, как по венам разливается жар огневицы, понял, что нить его судьбы домоталась до самого последнего кончика, и где-то рядом уже блестит острый серп Морены.

‒ Где Рада? ‒ воспаленные глаза тревожно уставились на Боягорда, горячие пальцы схватили Бояга за руку. ‒ Дочь мою не оставь, Бояг! Велесом прошу, Перуном и Сварогом заклинаю!

‒ Да что ты! Сейчас травница придет, я уж послал. Будешь, как новенький. А Раду твою Умилка сейчас накормит, потом в баню сводит. Лежи. Лучше расскажи, где был, что делал. Почему раньше не пришел. Ведь я звал... ‒ с тоской напомнил Боягорд.

‒ Звал. Да только поначалу мне вольная жизнь лучшей долей казалась, а годы прошли, решил, что уж и смысла нет. Были молоды, каких глупостей в отрочестве не наобещаешь. Ты поди уж и забыл меня. Думал так, не обессудь.

Досада на Венрада заставляла Боягорда стискивать кулаки. Упрямый, упрямый лешак! Он смотрел на заросшее черной с проседью бородой лицо, впалые щеки, изборожденное морщинами лицо и снова видел жилистого парня шестнадцати зим, с горящими черными глазами, который склонился над ним, сидящим на дне нурманского струга. Боягорд тогда втянул голову в плечи, ожидая удара, и когда увидел перед собой лезвие ножа внезапно выпрямился. Он не будет молить о пощаде. Никогда сыны рода Теширадовичей не были трусами. Мало пожил, даже жениться не успел, но видно судьба такая. Нож перерезал не горло, а веревки, которыми были стянуты руки пленника.

‒ Иди за мной, ‒ тихо сказал черноглазый, ‒ если домой вернуться хочешь.

Это могло быть ловушкой, но Боягорд рискнул. Он сам напросился в это путешествие, ему хотелось доказать, что он уже вырос и будет достойной заменой отцу. Отец, посмеиваясь в усы, отпустил, даже представил его как главного в торговом путешествии. А Шуйца, старшего своей дружины, приставил к нему опекуном. Обоз шел на север к Ладогарду. Путь известный и считающийся легким. В Ладогарде товар продавали фрязинам или йотам, от них везли серебряные изделия, посуду, кубки, оружие, все что северные воины захватили в своих походах. Фрязские мечи без меры дорогие, но стоили тех куниц и соболей уплаченных за них.

Разбойники напали на них на обратном пути. Дружина Щуйца отбила нападение, но потеряла много убитыми и раненными и лишь потом сообразила, что сына Щепны нет. Увлекшись погоней за людьми в берестяных личинах, Бояг бежал за разбойниками следом, пока не получил чем-то тяжелым по голове. Так он стал пленником. Его несколько раз перепродавали, и так он попал в усадьбу Хардлейва.

После побега, они с Венрадом долго скитались по лесам, опасаясь погони. Среди чащобы и бурелома Венрад легко находил проходы, знал, как пройти самое гиблую трясину. Боягорд сначала не понимал зачем незнакомый нурман помог пленнику сбежать. Но Венрад показал ему медвежий коготь, сказал, он такой же пленник, как и Боягорд, и бог у них общий ‒ Велес.

Пока они скитались по лесам, парень рассказал, как оказался у нурманов, и что сам, побывав в рабстве, такой участи никому не желал. Они сдружились не столько в силу одинаковых почти лет, сколько претерпев всякого. Спасали жизни друг другу не раз. Боягорд уже и не верил, что выберутся, больше всего терзала его мысль, что подвел отца: не станет он теперь ему опорой в делах и помощником в старости. Может, они и пропали бы, ослабев от голода и холодов. Надвигалась осень, зарядили дожди, земля под ногами раскисла, но тогда они уже почти дошли до русла Волши, где и встретили лодьи, направлявшиеся в Кологрив с товаром. Боягорд назвал себя, попросил взять с собой, обещал хорошую награду, если доставят его с братом к отцу. Венрад, услышав про брата, удивился, но смолчал. Боягорд же пояснил, что Венрад слишком похож на нурмана и речью, и выучкой, могли побояться взять его с собой. Осторожные торговые гости предпочитали не ввязываться с чужаками.