Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль - Страница 12

Прошло еще какое-то время, и мы уже не испытывали к ним никакой ненависти. Некоторые их даже жалели.

Казалось, в городе начали понемногу привыкать к их присутствию. Теперь уже не закипали страсти, если кто-то встречал их случайно в лавке или по воскресеньям в церкви, лишь старухи молились день и ночь, чтобы на этот проклятый дом упала «бомба инглиза». Думаю, что порой и они сами хотели того же.

Совсем недалеко отсюда проходил итало-греческий фронт, и по ночам до нас доносился грохот пушек. Наш город был перевалочным пунктом, где останавливались и свежие, направлявшиеся на фронт войска, и возвращавшиеся с фронта.

Часто на воротах публичного дома появлялось объявление: «Завтра гражданские не обслуживаются», и все знали, что на следующий день на фронте будет передвижение войск. Объявление, понятное дело, вешали совершенно напрасно, потому что никто туда и не совался, если там были солдаты, один Ляме Карецо Спири, этот бездельник, таскался в любое время, когда ему только на ум взбредет.

В такие дни мы ходили туда, чтобы посмотреть на вернувшихся с передовой солдат, выстроившихся в длинную очередь перед воротами, грязных и небритых, в давно не стиранной одежде. Они терпеливо стояли, даже если шел дождь, и наверняка их легче было выбить из траншей, чем из этой длинной, кривой и тоскливой очереди, казавшейся просто бесконечной. Пока они так мокли под дождем, они отпускали похабные шуточки, вычесывали вшей, грязно ругались и ссорились, спорили, кто сколько времени проведет внутри. Можно представить, насколько тяжело было им, но они должны были подчиняться, ведь, в конце концов, они состояли на службе в армии.

Обычно к вечеру очередь заметно уменьшалась, а когда наконец уходил последний солдат, ворота закрывались и все затихало. Назавтра после таких изматывающих дней они выглядели совершенно изможденными — желто-серые лица, растерянные как никогда глаза. Казалось, что вернувшиеся с фронта солдаты всю свою тоску, и дождь, и окопную грязь, и горечь отступления оставляли у несчастных девушек и шли дальше уже налегке, довольные, скинувшие с плеч тяжесть, а они оставались здесь, в нашем городе, вблизи фронта, и ожидали следующую партию солдат, чтобы до конца испить горький яд поражения.

Может, так оно и продолжалось бы и не случилось бы ничего особенного, потому что жизнь есть жизнь, в конце концов. Может, они прожили бы всю войну в нашем городе, проводя унылые дни, принимая бесконечные очереди солдат, неизвестно откуда заброшенных к ним судьбой. Может, так оно все и было бы, если бы однажды сын Рамиза Курти не отказался от невесты.

Город у нас маленький, и подобные события — нечто из ряда вон выходящее. Особенно если принять во внимание, что вряд ли найдешь город, где разводов меньше, чем у нас. Из-за разрыва сына Рамиза с невестой произошел настоящий скандал. Много ночей подряд в доме Рамиза Курти собиралась вся его родня, старики обсуждали случившееся, угрозами пытаясь заставить парня вернуться к невесте. Но тот уперся и ничего не хотел слышать. Хуже того, он даже не говорил, в чем причина такого резкого охлаждения. Он сидел целыми днями мрачный как ворон, и чем дальше, тем больше худел и бледнел, словно на него напустили порчу.

Между тем семья девушки дважды посылала людей к Рамизу Курти, чтобы добиться объяснений. И поскольку никаких объяснений им так и не дали, уходили они озлобленными, и угрозы их становились все более недвусмысленными. Это означало одно: после слов заговорит оружие, и оружие действительно выстрелило, но не так, как все ожидали.

Именно в те дни, когда обе семьи завершали последние переговоры, осознавая, что их старая дружба, рожденная при помолвке мальчика и девочки, когда те еще были в колыбели, вот-вот перейдет во вражду, во вражду долгую и смертельную, стала известна подлинная причина разрыва. Причина очень простая и столь же постыдная: сын Рамиза Курти ходил в публичный дом. Ходил он всегда к одной и той же.

Позднее мы часто ломали голову и пытались понять, что за отношения у него были с той иностранкой. Может, он ее на самом деле любил? А может, и она его любила? Никому не известно, что между ними было. Правду так никто и не узнал.

В тот день, когда слух об этом разлетелся, сразу после захода солнца Рамиз Курти, желтый как воск, без шапки, с палкой в руках, спустился из верхнего квартала и направился к публичному дому. Глаза у него застыли, словно вмерзли в лед, да и двигался он как замороженный. Вы только представьте, как, должно быть, удивились они, увидев бледного старика, распахнувшего палкой железные ворота. Когда старик поднялся по ступенькам, одна из них захихикала было, но смех отчего-то застыл у всех на губах, и в гостиной воцарилось гробовое молчание. Старик указал палкой на ту, к которой ходил его сын (говорят, он узнал ее по прическе), и девушка покорно направилась в свою комнату, подумав, что он обычный посетитель. Старик пошел за ней. Затем, собираясь уже раздеваться, она подняла голову и увидела его похожее на маску искаженное лицо с застывшим на нем ужасным выражением. Она закричала от ужаса. Может, старик и не стал бы палить из своего револьвера, если бы не этот крик. Крик словно вывел его из оцепенения. Старик трижды выстрелил, бросил оружие и, шатаясь, словно пьяный, ушел под визг женщин.

Рамиза Курти повесили через три дня. Сын его скрылся.

Случилось это все в октябре, и из горных ущелий днем и ночью непрерывно дул холодный ветер. Тем не менее убитой устроили пышные похороны — с венками, музыкой и ружейным салютом. Фашисты согнали целую толпу из тех, кто оказался в тот момент на улице и в кофейнях, и заставили их сопровождать процессию до кладбища. Мы шли молча, и ветер обжигал наши лица. Ее везли на военной машине, в красивом гробу, отделанном красной тканью. Оркестр играл похоронный марш, и ее подруги плакали.

Никогда еще наш город не провожал гроб с иностранкой, тем более с женщиной подобного сорта. Мы словно онемели, окаменели. В душах у нас была пустота. Кто знает, какие беды заставили несчастную забраться так далеко, вслед за солдатами в касках, бравшими одну линию обороны задругой, пока она не попала в наш город, где ей суждено было погибнуть, принеся и другим множество несчастий. Может быть, и она мечтала как-то устроить свою жизнь, потому что каждый задумывается о своей жизни, какой бы жалкой она ни была.

Ее похоронили на военном кладбище и на могилу положили ту мраморную плиту, которую вы видели утром, с обычными словами «пала за родину», точно такими же, как и у всех солдат.

Через несколько дней пришел приказ, и публичный дом закрыли. Как сейчас помню то холодное утро, когда они с чемоданами в руках собрались на площади перед муниципалитетом и ждали военную машину, которая должна была их увезти. Прохожие останавливались на тротуаре и смотрели на них. Они стояли, прижимаясь друг к дружке и дрожа от холода.

Когда они забрались в кузов и машина тронулась, кое-кто помахал им на прощание рукой, ну так, вроде бы нехотя. И они тоже помахали, но не так, как обычно машут руками подобные женщины, совсем по-другому, устало, с отчаянием. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись вдали, но не чувствовали никакого облегчения оттого, что они уехали. Ведь мы всегда думали: вот уедут они, и это будет такой праздник для нас, мы такой пир закатим. Но получилось все совсем не так. Они-то уехали, это верно, но все остальное осталось.

Кто знает, куда их отправили, наверняка в какой-нибудь богом забытый городок, где останавливались на ночь войска, идущие на передовую, и войска, возвращавшиеся оттуда. И наверняка жизнь их снова наполнилась бесконечными очередями усталых и грязных солдат, оставлявших им всю скорбь и грязь войны.

Глава восьмая

Генерал стоял у входа в палатку и смотрел то на рабочих, вскрывавших могилы, то на сгущавшийся над плоскогорьем туман. Иногда он опускался так низко, что казалось, касается верха палатки.