Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль - Страница 4

Генерал посмотрел на пепельницу, наполненную сигаретными окурками. Он вдруг четко осознал, что впереди у него много недель и месяцев утомительных скитаний и больше он не повторит этих слов. Попытка восстания была немедленно подавлена. Отныне и навсегда он будет вместе с ними. Все время.

Да, он очень устал. От всех этих разбитых дорог, залитых водой могил — то одиноких, то образовавших целые кладбища, — осточертевшей грязи, полуразрушенных укреплений (от дотов, как и от солдат, остались только скелеты). Вдобавок путаница с могилами солдат других армий, протоколы, бесконечные никому не нужные бумаги, утомительное хождение по кабинетам местных бюрократов. Как все перемешалось! Особенно трудно было различить убитых из разных армий. Свидетели часто противоречили друг другу; старики путали события и войны. Наверняка ничего известно не было. Только земля знала правду.

Генерал опрокинул еще рюмку.

— Сарай этот, там, в поле, — пробормотал он про себя. — И мрачный кладовщик…

Перед тем как въехать в Тирану, они прошли процедуру своеобразной капитуляции, где-то на окраине города сдав своих солдат на сборный пункт, в барак, построенный специально для этой цели.

— Барак, охранник… и собака у ворот…

Священник промолчал.

Во время предварительных переговоров с албанскими чиновниками одним из самых сложных при обсуждении вопросов был запрет провозить найденные останки через города. Они так и не поняли, по какой причине албанцы столь категорично настаивали на этом, но в конце концов были вынуждены уступить. И каждый раз, когда перед въездом в какой-нибудь город им приходилось делать крюк и искать этот унылый барак, стоявший посреди каменистой пустыни, генерал с ненавистью что-то бормотал сквозь зубы.

Даже сейчас, вспомнив об этом, он глубоко вздохнул.

В зале, как обычно, было тихо, лишь в дальнем углу несколько молодых парней о чем-то оживленно беседовали, время от времени взрываясь смехом. Видны были только их спины. Напротив сидела парочка — похоже, жених с невестой. Они больше смотрели друг на друга, чем разговаривали. У юноши был череп правильной формы, большой выпуклый лоб и довольно массивная нижняя челюсть. Альпийский тип, подумал генерал.

За стойкой стоял официант. Его круглая голова, казалось, застыла между двумя блюдами с апельсинами и яблоками.

Вошел невысокий мужчина с портфелем в руках и сел за столик рядом с радиоприемником.

— Как всегда, — бросил он официанту.

Пока официант варил кофе, мужчина достал из портфеля толстую тетрадь и принялся писать. У него было узкое лицо, скулы почти не выдавались. Когда он затягивался сигаретой, щеки западали, четко обрисовывая строение челюстей.

— Да, вот они, албанцы! — воскликнул генерал, словно продолжая прерванный на полуслове разговор. — Совершенно обычные люди. Даже трудно представить, что во время войны они становились похожи на безумцев.

— О, видели бы вы, в кого они превращаются, стоит им взять в руки оружие!

— Подумать только — ведь их так мало!

— Не так уж и мало, — возразил священник.

Вошел еще один человек, у него лоб был выпуклым.

— Что за чертову работу взвалили на нас? — проговорил генерал. — Когда я смотрю на человеческое лицо на улице или в кафе, то невольно представляю себе не головы, а черепа.

— Простите, но мне кажется, вы пьете несколько больше, чем нужно, — участливо произнес священник и посмотрел на него. В это мгновение генералу показалось, что серые глаза священника цветом похожи на экран телевизора, стоявшего в конце зала. Словно телевизор, который никогда не включают, подумал генерал. Или вернее, у которого на экране все время одна и та же программа, где совершенно непонятно, что происходит.

Генерал принялся разглядывать прозрачную рюмку, вертя ее в руках.

— И что мне, по-вашему, делать? — нервно спросил он. — Что прикажете мне делать? Может, взять фотоаппарат и начать перед ним позировать, чтобы после возвращения показывать жене фотографии? Или завести дневник и записывать любопытные случаи? А? Что посоветуете?

— Я не говорил ничего подобного. Я лишь сказал, что не стоит столько пить.

— А я понять не могу, почему вы не пьете. Меня это просто изумляет.

— Я вообще непьющий, — сказал священник.

— Странно, что не начали пить сейчас. Пить каждую ночь, как я, чтобы забыть увиденное днем.

— А зачем мне забывать то, что я вижу днем? — удивился священник.

— Потому что у нас одна родина с этими несчастными, — генерал ткнул пальцем в свой портфель. — Вам их не жалко?

— Не пытайтесь меня оскорбить, — нахмурился священник. — Я тоже патриот.

Генерал улыбнулся.

— А знаете что? — сказал он. — В последние три дня я заметил, что наши разговоры похожи на скучные диалоги некоторых современных драм.

Священник тоже улыбнулся.

— Ничего не поделаешь. Так или иначе любые разговоры напоминают отрывки из драм или комедий.

— Вам нравится современный театр?

— В общем да.

Генерал посмотрел ему в глаза, но тут же отвел взгляд.

— Бедные солдаты, — произнес он неожиданно, словно проснувшись. — У меня болит душа за них. Словно я подобрал чужих брошенных детей. Таких иногда любят сильнее, чем собственных. Что я могу для них сделать?

— И у меня болит душа, — признался священник. — Она просто отравлена ядом ненависти.

— На самом деле мы, со всеми нашими списками и протоколами, совершенно бессильны. Мы бредем, бредем вслед за их смертью, выискиваем их поодиночке. Как мы дошли до этого?

— Судьба!

Генерал кивнул.

Опять словно в драме, подумал он.

Этот священник, похоже, сделан из металла. А все-таки очень любопытно, насколько холоден он был с очаровательной вдовой полковника Z., пробормотал он про себя. Не сводя глаз с его лица, он попытался представить, как мог себя вести священник с такой женщиной, как он снимал свое черное одеяние, перед тем как склониться к ее коленям… Интересно, священник ей действительно нравился, или… Если, конечно, между ними и в самом деле что-то было… А ему-то что до этого, в конце концов?

Генерал прислушался к звукам огромного радиоприемника, стоявшего в зале. Албанский язык казался ему грубым. Он часто ловил обрывки разговоров крестьян, помогавших им вскрывать могилы. И убитые наверняка слышали этот роковой язык, подумал он. Сейчас, похоже, передавали новости, потому что диктор повторяла знакомые слова: Тель-Авив, Бонн, Лаос.

Много на свете всяких городов, подумал он, и снова ему вспомнились солдаты разных армий, воевавших в Албании. Дощечки, проржавевшие жестянки, кресты, камни, криво нацарапанные имена. Большинство могил вообще были без табличек. У некоторых солдат и могил не было. Их сваливали в общие ямы, прямо в грязь. Были и такие, которым даже и ям не досталось, они значились только в списках.

Останки одного солдата они обнаружили в музее крошечного городка на юге страны. Музей организовали несколько местных энтузиастов. В древней городской крепости, в глубоком подземелье они нашли, помимо прочего, человеческие кости. Несколько недель подряд в городской кофейне доморощенные археологи выдвигали самые разнообразные гипотезы по этому поводу. Двое из них даже написали дольно смелую, хотя и путаную статью и собирались опубликовать ее в каком-нибудь журнале, когда в городок прибыла группа, занимавшаяся поисками погибших военнослужащих. Эксперт случайно заглянул в музей и сразу опознал скелет по медальону. (В статье археологов-любителей об этом медальоне высказывались две гипотезы: либо это иллирийское украшение, либо монета римских времен.) Визит эксперта в музей положил конец всем дискуссиям. Одно было непонятно: как умудрился солдат забраться в нехоженые подземные лабиринты крепости и зачем?

Он спросил об этом священника, но тот с трудом припомнил всю эту историю.

— Да, действительно, — кивнул генерал. — Столько было всяких историй, и большинство из них удивительно похожи. Как и имена. Списки и в самом деле просто бесконечные, и иногда мне кажется, что я вообще ничего не смогу вспомнить.