Метод Чарли (ЛП) - Кеннеди Эль - Страница 15

— Скорее уж греческая трагедия.

Как по заказу, мистер Слишком-Горяч-Для-Собственного-Блага доходит до своего места двумя рядами ниже нас и останавливается, чтобы расстегнуть куртку. У него целый ритуал, будто он фокусник, который вот-вот достанет кролика из шляпы. Только вместо кролика он обнажает рельефную руку, снимая куртку. Клянусь, Никки вздыхает так, будто смотрит сцену из романтического фильма.

— Я хочу быть этой курткой.

Я фыркаю.

Беккет набрасывает куртку на спинку стула. Затем он оглядывается через плечо и замечает нас обеих, уставившихся на него. Медленная, ленивая усмешка расползается по его лицу, и он приподнимает бровь.

— Рад, что вам нравится представление, дамы, — объявляет он достаточно громко, чтобы пол-лекционного зала услышало. — Особенно тебе, сахарная пышка. Я могу и рубашку снять, если хочешь?

Моё лицо заливается краской, когда несколько студентов оборачиваются, чтобы посмотреть на нас. Включая Митча, чьи губы поджимаются в лёгкой хмурой гримасе.

Никки поворачивает голову ко мне.

— Сахарная пышка? Вы знакомы? О боже, ты переспала с ним?

— Фу. Нет.

Я направляю свой ледяной взгляд на Беккета, надеясь, что моё выражение лица передаёт, насколько мне плевать на его глупое приглашение.

— Оставь рубашку на себе, спасибо, — отвечаю я.

Он ухмыляется ещё шире, ничуть не смущённый моим холодным тоном.

— Как скажешь.

Никки смотрит на меня с открытым ртом, словно я только что отказалась от оплаченного отпуска на Фиджи.

— Как ты можешь не западать на него?

— На что? На шоу самовлюблённого спортсмена? — спрашиваю я с искренним любопытством.

Она качает головой, раздражённая моим отсутствием энтузиазма.

— Не все спортсмены самовлюблённые, знаешь ли.

— Точно, — отвечаю я с усмешкой. — И не все щенки милые.

Она фыркает и снова поворачивается к своему телефону, но не раньше, чем бросает последний тоскливый взгляд на Беккета.

Меня озадачивает одержимость населения Брайара этими хоккеистами. Но когда начинается лекция и я пытаюсь сосредоточиться на словах профессора, я не могу не заметить, насколько широки его плечи. Властные. Я делаю глубокий вдох, и мои пальцы зависают над клавиатурой.

Нет. Всё ещё не впечатлена.

В следующий раз, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, я убеждаюсь, что мой взгляд особенно суров, просто на всякий случай, если ему нужно напоминание.

•••

Итак, подведём итог: я ненавижу вторники утром из-за Беккета и его дурацких «сахарных пышек».

Но вторники днём я ненавижу ещё больше.

Обычно вы сказали бы «клеточная и тканевая инженерия» и увидели бы, как я падаю к вашим ногам в экстазе. Но эта лаборатория оказалась полным кошмаром. В сентябре, когда я была ещё молода и наивна, я предсказывала, что это будет моя любимая лаборатория. Почти два месяца спустя я — поседевшая старая дура, которая молит о том, чтобы семестр закончился.

Мой напарник по лабораторным — идиот.

Ладно, возможно, «идиот» — неправильное слово. С точки зрения IQ, он, вероятно, умён, потому что на инженерную лабораторию для старших курсов не записываются, если ты тупой. Так что, возможно, правильное слово — …раздражитель. Он раздражитель. Как берёза в сезон аллергии. Я ненавижу берёзу. И я ненавижу Джорджа.

Этот парень, кажется, полон решимости снизить мой средний балл, проводя всё своё время в мечтах о своей девушке, Лурдес. Они даже переписываются в классе, а она всего в двух рабочих станциях от него. Мне жаль её напарника по лабораторным. Мы с ним как солдаты в одном лагере для военнопленных.

Но в этот пасмурный октябрьский день происходит нечто великолепное.

— Шарлотта, — зовёт наша ассистентка Моника, когда я вхожу в залитую люминесцентным светом лабораторию. — У тебя новый напарник.

Я едва сдерживаю восторг, подходя к её рабочему месту.

— Что? С каких пор?

— Запрос утвердили вчера. Профессор Бьянки посчитал это необходимым для благополучия студента.

Мой лоб хмурится.

— Для благополучия?

Она оглядывается, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, затем понижает голос.

— Это была проблема психического здоровья.

— Подождите. — Я смотрю на неё в ужасе и замешательстве. — Простите, Джордж утверждает, что я представляю угрозу для его психического здоровья?

— О, нет, нет! Ничего подобного.

— Тогда почему…

Моника машет рукой, на её губах играет ироничная улыбка.

— Просто прими победу, Шарлотта. Ты же знаешь, ты ненавидела работать с ним.

Я пожимаю плечами. Попалась.

— До конца семестра ты будешь работать с Уиллом.

Она кивает в сторону стола, за которым обычно работают Лурдес и Уилл. Я ничего не знаю об этом парне, кроме того, что он тоже старшекурсник и ещё один хоккеист. На нём такая же чёрно-серебристая куртка, как у Беккета из «Климатической политики», с логотипом Брайарского университета и двумя скрещёнными клюшками над левым нагрудным карманом.

Я ничего не знаю об этом спорте, и поскольку мой единственный пример хоккеиста — Беккет, я просто надеюсь, что этот будет больше работать, чем флиртовать.

По крайней мере, я молюсь, чтобы он оказался лучше Джорджа.

Я скольжу на стул рядом с ним и ставлю сумку на пол под нашим столом, рядом с его рюкзаком.

— Привет, — здороваюсь я с ним. — Я Шарлотта.

— Уилл. — Его голос глубже, чем я ожидала. Я понимаю, что никогда на самом деле не слышала, как он говорит.

Его взгляд скользит по мне, поэтому я тоже окидываю его быстрым взглядом — честная игра. У него та классическая внешность, о которой большинство парней только мечтают. Правильные черты лица, прямой нос, отличная линия челюсти. И хотя его гладко выбритое лицо и лёгкая улыбка придают ему этот образ «американского парня», у него также спортивное телосложение, которое соответствует моим критериям для случайных связей. Но я не собираюсь спать со своим напарником по лабораторным, каким бы симпатичным он ни был.

Его карие глаза, интенсивные и сосредоточенные, кажется, пронзают меня насквозь, выдавая как ум, так и намёк на озорство.

— Почему ты на меня смотришь? — спрашиваю я его.

— Извини, я пытался понять, это родинка или маковое зёрнышко над твоей губой. Я не хотел сказать: «Эй, у тебя маковое зёрнышко на лице», а потом оказалось бы, что это родинка. Я не хотел тебя смущать.

— Это родинка.

— Видишь? Ну, теперь я рад, что ничего не сказал.

Я усмехаюсь. Люди всё ещё заходят, но я пока не вижу наших бывших напарников.

— Ты знаешь, что случилось? — спрашиваю я, кивая в сторону моего старого стола, который стоит пустым.

Уилл усмехается.

— Джордж тебе не рассказал?

— Я никогда не говорила с Джорджем ни слова за пределами этой лаборатории. А что? Ты разговариваешь с Лурдес?

— Тебе так повезло. Лурдес заставила нас обменяться номерами в первый же день, и она пишет мне по крайней мере раз в неделю, умоляя сделать за неё домашнюю работу. Вчера вечером она прислала мне целую эпопею. В общем, они не могут вынести разлуки, и это влияет на их работу. Они написали письмо заведующему кафедрой, настаивая на том, что именно поэтому у них такие плохие результаты в этой лаборатории, и если бы они были напарниками, то смогли бы сдать каждое задание на отлично, движимые своей любовью.

Я не могу сдержать смех.

— Ты врёшь.

— Нет. Она прислала мне копию письма.

— О боже. Скинь мне его сейчас же.

Он усмехается мне.

— Если ты хотела мой номер, всё, что тебе нужно было сделать, это попросить. Не нужен был предлог.

— Это был не предлог. Я правда хочу прочитать это письмо.

— Поверь мне, тебе нужно. Это самая мелодраматичная чушь, которую я когда-либо читал. Хотя написано красиво. Что, наверное, неудивительно, так как Лурдес — писательница.

— Писательница?

— Вроде того? — Его губы дёргаются от смеха. — Она пишет фанфики в жанре исторического романа. Или, может быть, исторического приключения? Я редактировал один для неё. Он о королеве Елизавете — девственнице — которую лишает невинности Александр Македонский.