Пространство. Компиляция (СИ) - Кори Джеймс С. А. - Страница 381

Позже я слушал рассказы о случившемся. Квинтана, с боевым кличем ринувшийся на нас. Если верить Наварро, он, чтобы добраться до меня, оттолкнул Брауна. Охранник-астер застрелил Квинтану, а женщина с родинками потом стояла над его трупом, бранилась на своем невразумительном арго и орала на подчиненных. Брауна первым делом вытащили за дверь, нашли другое помещение, чтобы защитить и изолировать его от нас. Ко мне быстро прибыли медики, но эвакуировать меня не стали. Я лежал сперва на полу, потом на ложе-амортизаторе. Острый кусок, который Квинтана выломал из стального каркаса амортизатора, вошел справа под ребрами, под углом, нацеленным в печень. Еще бы несколько сантиметров, и шансов выжить у меня бы практически не осталось. Сейчас я нахожу затруднительным обдумывать варианты событий, сознавая, что они не осуществились. Но это пришло позже.

Поначалу я пребывал в наркотическом тумане, словно телом вспомнил времена студенчества. Когда я очнулся, рядом, свернувшись, лежал Альберто, и он показался мне до странности холодным, хотя на самом деле это я был в жару. Еще двое суток я отдыхал и спал. Астерские медики заходили вместе с разносчиками пищи и в промежутках, меняли пакеты с препаратами в пристегнутом к моему предплечью автодоке. На мои вопросы, где Браун, что с ним, отвечали уклончиво или делали вид, что не слышат. Только один раз за те страшные дни я ухватил лучик информации, когда со слезами добивался ответа, забрали ли его, и врач чуть заметно мотнула головой: нет. Я твердил себе, что, значит, он еще на станции, хотя с тем же успехом ее жест мог означать, что она не знает или что мне не следует спрашивать. Надежда выживает, даже растянутая до сверхтонкого молекулярного слоя.

В зале, пока Браун отсутствовал, ни о чем, кроме нападения, не говорили, даже – а может быть, особенно – когда говорили о другом. Перед самым выключением света Ма с Кумбом поссорились, добрый час орали друг на друга, выясняя, вправе ли Ма так долго занимать душ. Бхалки, обычно державшийся особняком, сблизился с Эрнцем, часами слезливо толковал с ним, а кончилось это в отеле долгим и неприятным на слух соитием. Наварро с Фонг организовали патрулирование, что при населении менее трех дюжин было и смешно, и угрожающе. И все это произошло из-за атаки, хотя всех сложностей я не понимал, пока Альберто не заговорил прямо.

– Горе сводит людей с ума, – сказал он.

Мы ели белую дробленку из одного контейнера. Варево походило на неудавшийся рис, а вкусом напоминало нездоровое сочетание курицы с грибом.

– Горе?

Я должен был изобразить ярость при этой мысли, да и по чести сказать, действительно немного разозлился. Альберто закатил глаза и отмахнулся.

– Я не о Квинтане. Дело вообще не в людях. Сама идея… нас было тридцать пять человек. Теперь тридцать четыре. Конечно, погибший был дрянью. Не о том речь. Так же произошло с Кантером. С каждым, кто умрет, будет так же. Это потеря для каждого, потому что потеря для всех вместе. Люди не его оплакивают. Они оплакивают себя и жизнь, которую могли бы прожить, не попади они сюда. Квинтана просто напомнил о ней.

– По ком звонит колокол? Да, это мысль. Тридцать шесть, – сказал я и, когда Альберто свел брови, пояснил: – Ты говоришь, нас было тридцать пять и осталось тридцать четыре, но было-то нас тридцать шесть.

– Брауна больше никто не считает, – сказал Альберто. Он отправил в рот щепоть дробленки и подержал пищу за щекой, всасывая бульон, прежде чем проглотить мерзкую кашицу. Самый лучший способ есть астерскую дробленку. – И тебя они не стали бы оплакивать, если бы потеряли, – добавил он и повернулся ко мне. В глазах у него стояли слезы. – Я стал бы.

Я не понял, какую потерю он подразумевает: как с Брауном, который уже откололся от коллектива, или смерть, как с Квинтаной, но не стал уточнять. Может быть, оставшиеся не видели разницы, покинуть зал мертвым или проданным марсианину. Полагаю, Альберто это и хотел сказать.

Мы оставили недоеденную дробленку и легли вместе. Он старался не давить мне на правый бок, чтобы не тревожить рану. Боль, неведение о положении Брауна и – необъяснимый для меня – громкий плач Ван Арка и Фонг всю ночь не давали мне спать. А утром Браун вернулся.

Включили свет, открыли дверь, и охрана ввела его в зал. Он изменился за то время, что провел без нас. Все столпились вокруг него, но он высвободился и подошел ко мне. Глаза у него блестели, как в лучшие времена на Фебе и станции Тот. Я поднялся ему навстречу, и он, схватив меня за плечо, оттянул туда, где нас не могла слышать охрана и остальные.

– Вы были правы, – произнес он. – Я три дня убил на эту заразу, но вы правы.

– Вы им сказали?

– Сказал, – кивнул он. – Они подтвердили. Когда выйду отсюда, клянусь, я…

Нас прервал крик охранника. В тот день группой охраны командовал крупный седой мужчина, который сейчас и подходил ко мне с винтовкой на изготовку.

– Генюг ля ту! Не разговаривать, сабе?

Браун повернулся к охране:

– Он тоже из наноинформатики. Он мне нужен, чтобы…

Охранник оттеснил его с мягкостью, в которой было больше пренебрежения, чем злобы.

– Ты, идешь ты, – сказал он, дулом винтовки указывая на меня.

Сердце у меня расцвело, кровь обратилась в свет и хлынула в капилляры глаз и губ. Я был огнем и светом. По крайней мере, так я себя чувствовал.

– Вы мне? – переспросил я, но охранники, не вступая более в разговоры, взяли меня в каре и вывели за дверь. Я оглянулся на закрывающуюся створку и успел увидеть, что Браун с Альберто стоят рядом, с разинутыми ртами глядя мне вслед. Надо полагать, оплакивали жизни, которые могли бы прожить. Дверь закрылась, отрезав их. Или меня.

Проходя коридорами станции, охрана молчала, и я не пытался завязать разговор. В помещении, куда меня привели, имелся стол из ламинированного бамбука, четыре мягких стула и графинчик, кажется, с охлажденным чаем. Седой кивнул мне на стул. Через несколько минут в комнату вошла женщина. По темным волосам и разрезу глаз я определил восточноазиатских предков. Форма тела и несколько увеличенная голова сказали мне, что она астер.

– Доктор Кортасар, – начала она. Ее выговор отличался от других, акцент был легким, как у ведущего новостей. – Сожалею, что мы раньше не беседовали. Меня зовут Мичо Па.

– Па, – повторил я, поскольку ее военная выправка намекала, что обращаться к ней по имени не стоит. Легкая улыбка женщины подтвердила мою догадку. Седой мужчина что-то сказал на астерском волапюке, так быстро, что я не уловил смысла, и Па кивнула.

– Верно ли я поняла, что вы имели возможность рассмотреть те же данные, что и доктор Браун?

Я сложил руки на коленях и до боли сжал кулаки.

– Да, он мне показал.

– Вы сумели сделать какие-то выводы?

– Да, – сказал я.

Па налила нам обоим чаю и включила виртуальный дисплей. Схемы были мне знакомы, как черты любовника.

– Что вы об этом думаете?

Дрожь я ощутил так, будто дрожала сама станция, а не мое тело.

– На основании данных по скорости распространения и внутренней структуре, я полагаю, что латентная информация, скрытая в протомолекуле, экспрессируется в нечто, функционально сходное с яйцом.

Она жалостливо улыбнулась мне.

– Разъясните.

Я пересказал ей то же, что говорил Брауну, когда рассчитывал его одурачить. Невидимый шутовской колпак неплохо на мне сидел: я острил и подпускал волнения. Под конец я чуть сам себя не убедил, что высказанное мной возможно. Что врата – я этого слова не употреблял – могут оказаться еще и яйцом. Что ни говори, убедительнее всего лжет тот, кто сумел обмануть сам себя.

– Не отдавайте им Брауна, – сказал я. – Он занимался вспомогательными работами. Настоящую вели мы. Отошлите меня, а не его.

– Мы еще обдумываем, как поступить.

Когда она поднялась, я потянулся к ней, взял за руку.

– Если вы вернете меня в зал, он меня убьет.

Она помедлила.

– Почему вы так думаете?

– Он из научников.

– Вы тоже.