Порченая (СИ) - Тоцка Тала - Страница 2

Подол платья задирается вверх, я спиной вжимаются в стол так, что лопаткам становится больно. Между разведенными коленями наваливается тяжелое мужское тело. Его эрекция такая же каменная как и все остальные мышцы.

Ослабевшими руками пробую оторвать голову мужчины, который не целует. Пожирает.

— Не надо, не делай этого, — сипло выдыхаю в последней попытке до него достучаться. — Ты же сам потом пожалеешь...

На какой-то миг он замирает. Упирается на локоть, дышит мне в висок. Рвано, надсадно.

Не знаю, кто выбрал его орудием — это совпадение или чья-то злобная месть — что бы ни было, все это слишком жестоко. Даже больше по отношению к нему.

Или меня тоже выбрали?

Хочется плакать, но даже на это сил нет. Откуда-то я понимаю, что он меня не слышит.

И оказываюсь права. Если и слышал, то уже снова провалился в свою темную бездну.

— Моя, — хрипло выдыхает.

Меня не надо держать, у меня совсем не осталось сил, чтобы вырываться. Ноги и руки будто ватные, голова в тумане. Но он все равно держит одной рукой, а второй расстегивает ремень.

Последнее, что я слышу, как рвется ткань белья. Боль, пронизывающая снизу, не сравнима с тем как печет в груди.

За себя. За него. За нес.

Нас просто принесли в жертву. Только чему и для чего?

...Прихожу в себя от холода. Зубы стучат, не могу остановиться.

Приподнимаю голову, оглядываюсь. Я лежу, свернувшись клубком на столе. Платье по подолу разорвано, между ног ноет и жжет.

Надо мной стоит Энцо и смотрит с ухмылкой. За ним еще кто-то, но мне не видно, сплошь размытые и размазанные силуэты.

— И зачем мне теперь такая невеста, отец? — спрашивает насмешливо. — Она же порченая.

И я возвращаюсь обратно в спасительную темноту.

Глава 2

Максим

Мои веки будто склеены суперклеем. Засохшим, который больно тянет кожу при малейшей попытке их открыть. Глаза режет, словно в них засыпан песок. Или битое стекло.

Пробую пошевелить рукой — хер. Ни ладонью не могу, ни пальцами.

Конечности налиты свинцом и лежат безвольными колодами.

Грудь сдавило, словно на нее навалили бетонную плиту. Причем еще так сверху аккуратно притоптали.

Эта тяжесть ровная, давящая. Я вроде как и дышу, только воздуха пиздец мало. Каждый вдох — как под прессом.

Хочу повернуть голову — тоже хер. Внутри сплошной гул. Периодически перед глазами вспыхивает яркая вспышка света. Но я не понимаю, это снаружи или внутри.

Наверное внутри, потому что вспышки перемежаются видениями.

Одно из них — Катя в свадебном платье.

И привидится же такое.

Хочется потереть руками глаза, но не могу их поднять.

Сука. Не могу и все.

Откуда ей здесь взяться? Девочке из моей детской влюбленности. Еще и в свадебном платье.

Надеюсь, она не приедет на свадьбу Энцо, на которой мы, наконец, покончим с блядскими Джардино. Этими убийцами и отморозками.

Моими личными врагами.

Я долго не мог поверить, что Катя принадлежит этой своре ссыкливых шакалов Джардино. Надеялся, что это ошибка. Или быть может она какой-нибудь подкидыш.

Оказалось, не подкидыш. Ее мать настоящая Джардино. Дочь Федерико, кузена нынешнего дона Гаэтано. Он был законным наследником, но их вместе с отцом наши сумели взорвали в машине. Федерико так и не успел стал доном, им стал Гаэтано.

Редкая мразь. Я с удовольствием лично размажу ублюдка по стенкам особняка, когда они завтра явятся на свадьбу нашего Энцо.

В ловушку, которую мы им устроим.

Наши отлично придумали. Для начала развели сопли о том, что пора прекращать вражду. Как будто мы ее начинали.

Потом намекнули, мол, у вас товар, у нас купец. Хотя какой там у них товар.

Мы всех перебрали, кого они могут предложить Энцо.

Дочки их капо — шлюшки, выстроившиеся в очередь у кабинета специалиста по гименопластике. Но Энцо сказал, в итоге кого-то нашли.

Завтра у кого-то знатно полыхнет под задницей, давно уже пора встряхнуть Джардино.

Только не пойму, почему мне так херово.

И почему перед глазами упорно встает Катя. В свадебном платье.

Я ее целую, она так охуенно пахнет. Только она меня боится. Боится и отталкивает.

Почему тогда я к ней лезу?

Что за хуйня?

Мне надо заставить себя встать, пойти на пробежку. Иначе я буду завтра не в форме. Я подведу наших. Они без меня надерут задницу Джардино...

— Массимо! Массимо, малыш! Открой глаза!

Херасе малыш. Девяносто килограммов мышечной массы!

Крестный походу шутит.

— М-м-ммм...

Хочу сказать, но не могу разлепить губы. Вместо слов из гортани вырывается лишь какое-то невразумительное мычание.

И язык с трудом ворочается. Он заполняет весь рот, я не могу им пошевелить. Ко всему прочему во рту сухо как в Сахаре.

— Пить...

— Что с тобой, Массимо? — голос крестного приближается, значит он надо мной наклонился. — Открой глаза, посмотри на меня.

— Не трогайте его, дон, — а это другой голос, незнакомый. — Парень явно под воздействием сильнодействующего препарата.

Губы смачиваются влажной тканью, которая пахнет антисептиком. Но мне мало, и я обиженно мычу.

— Какого препарата, этого не может быть. Массимо даже не курит, — голос крестного звучит раздражительно.

— И тем не менее, — другой голос возражает с уверенностью, — анализ покажет.

— Да, конечно, — крестный понижает тон, — только я бы не хотел, чтобы результаты увидел кто-то еще. Включая самого Массимо.

— Разумеется, дон, — отвечает незнакомец. — Пока я рекомендую ему сон и еще пить много жидкости для вывода из организма токсинов.

Делаю еще одно усилие и все-таки получается разлепить глаза.

Надо мной знакомый потолок, значит я дома, в своей комнате. В нашем с матерью деревенском доме. Значит дон Марко приехал к нам домой?

А вот и он, стоит у окна, уперевшись руками в подоконник. Один, без собеседника.

Хочу приподняться на локте, но сил нет совсем.

Как я завтра буду ебашить Джардино?

Хочу позвать крестного, но из груди вырывается хрип, переходящий в рык.

Крестный оборачивается.

— Массимо! — бросается ко мне. — Ты пришел в себя?

— Ч-ч-что... со мной?

— Ты правда ничего не помнишь? — дон Фальцоне аккуратно садится на край кровати. — Совсем ничего?

— А... что? Ч-ч-то я должен... п-п-помнить? — каждое слово приходится перекатывать во рту как орех.

Я и так заикаюсь после контузии, а теперь ни слова из себя вытолкнуть не могу.

И еще сухо. Во рту пиздец как сухо. Везде сухо — в горле, под веками.

Даже когда боевиков по пустыне гоняли, так сухо не было.

— Ты сорвался. На свадьбе, — осторожно говорит крестный. И я распахиваю глаза.

Стоять бояться. Какой свадьбе?

Поворачиваю голову, пробую привстать на локте.

— К-к-какой с-с-свадь-бе?

— Ляг и успокойся, — крестный пробует уложить меня обратно. — Сегодня была свадьба Энцо и Катарины Джардино. Как мы и планировали. Но ты почему-то сорвался и перестал себя контролировать. Что произошло, Массимо? Ты что-то принимал? Что-то пил? Где ты был?

— Сегодня? — переспрашиваю. — Разве не завтра? Свадьба должна быть завтра.

— Массимо, сынок, скажи, ты что-то пил? Ты знаешь, мне ты можешь сказать правду, — крестный кладет руку мне на ладонь. — Я люблю тебя как сына.

Морщу лоб, силясь вспомнить.

— Ничего я не пил, дон. Только чай и воду. Я зашел в особняк, меня позвала донна Луиза, и мы с ней пили чай. А потом я ничего не помню.

Дон Марко меняется в лице.

— Донна Луиза? Ты был у донны? Черт... Массимо, — он трет лицо, — я могу тебя попросить никому об этом не говорить?

— Конечно, крестный. А почему? Что случилось?

— Ничего, сынок. Все хорошо. Ты лежи, отдыхай. Я скажу твоей маме, чтобы дала тебе пить.

Он хлопает меня по руке, резко встает и уходит. Я падаю обратно на подушку, будто плыву в воздухе.

Дышать уже легче, вдыхаю полной грудью.