Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей - Страница 47

Парадокс генной революции в том, что она своими же успехами разрушает «преимущество первых». Поколения будут улучшаться волнами, и уже через одно-два поколения любое конкурентное преимущество обесценится. Как с первым iPhone: сначала он был чудом, через пять лет — стандартом, через десять — винтажем. Более того, у «ранних» часто возникают проблемы: от побочных эффектов до неудачных комбинаций. Генетические инновации, как и технологии, подвержены несовместимости версий.

Плохой миф

Так возникает парадокс. Ужас перед генетической суперэлитой — это на самом деле проекция страха не перед превосходством, а перед ускорением истории.

Мы боимся не элиты, а того, что технологии изменятся слишком быстро, слишком радикально, слишком непредсказуемо. И изменят всё вокруг.

Мы боимся, что завтра уже не будет похоже на сегодня. И потому создаем в воображении фигуру «сверхчеловека», чтобы стабилизировать тревогу. Но фигура эта — иллюзия. Реальность куда интереснее.

Грядущий век будет веком множества: множественности геномов, философий, идентичностей, этических систем, несовпадений и временны́х скачков. И именно это разнообразие — а не единый стандарт «совершенства» — станет новой нормой. Мир будущего не будет справедливым — но и не будет тоталитарно-генетическим. Он будет плюралистическим. Возможно, неравным. Возможно, хаотичным. Но не моноэлитным.

И в этом, парадоксальным образом, есть надежда.

Слабость современной футурологии в том, что она часто путает линейный вектор с реальностью. Нам нравится думать: есть технология, есть капитал, есть желание — и, значит, есть прямая дорога к результату. Возьмем генный редактор, добавим мотивацию элиты, перемножим на ресурсы и — вуаля! — получаем суперлюдей: умнее, красивее, сильнее, чем кто-либо в истории.

Но это мышление в вакууме, где не действуют силы трения, не шумит демография, не сопротивляется хаос.

Тридцать причин того, что эта картина невозможна, которые приведены ниже, — это не перечень возражений, а как будто голоса самой жизни, говорящие из разных углов: «Вы не учли меня».

Не учли, что дешевый CRISPR не нуждается в монополии, он уходит из-под контроля уже на уровне энтузиастов и DIY-лабораторий.

Не учли, что мир уже расслоился на зоны генетического туризма и разрозненные законодательные режимы.

Не учли, что массовый рынок всегда побеждает изысканный эксклюзив, потому что именно массовость — двигатель технологического качества. Даже ядерная энергия, чтобы стать безопасной, потребовала массового индустриального цикла. CRISPR пойдет той же дорогой — но куда быстрее.

Мы забываем, что в биологии нет «элитарных решений». Организм — система со множеством уровней взаимосвязей. Генетика не работает по принципу «добавь IQ и получи гения». Она работает как джаз, где мелодия возникает в результате взаимодействий, а не заранее написанных партитур.

Элиты, пытаясь стать суперэлитой, даже обладая колоссальными ресурсами, первыми же и столкнутся с рисками побочных эффектов. Неудивительно, что пока они и не спешат: в мире капитала риск — это не вызов, а угроза стабильности.

Кроме того, социальная ткань не белый лист, на который можно нанести генетический узор. Мы живем в обществе, где идеалы включенности, равенства и протестных движений куда быстрее мобилизуются, чем успеет вырасти «генетическая аристократия».

Генетический кастовый проект обречен быть социально токсичным: он будет либо подавлен, либо растворен в гуманистическом давлении. Мы не позволим элитам быть слишком явно элитами. История это уже показала. И не один раз.

Да и зачем, в конце концов, элитам быть «улучшенными» биологически, если они уже выигрывают институционально? Элитность — это контроль над символами, не над митохондриями. Зачем тратить миллиарды на редактирование своего потомства, если можно просто нанять армию улучшенных биологических исполнителей? Так уже работает неофеодальный капитализм. И если он будет использовать генетические технологии, то как способ усилить подчиненные классы, а не как инструмент для самовозвышения.

Смешение генов, сексуальные предпочтения, миграция, межкультурные союзы — всё это продолжит разбавлять любые попытки создать «генетическую чистоту».

Гены не недвижимость. Они подвержены обмену и перемешиванию с поразительной скоростью. Даже если элита создаст свой генетический «кластер», как было сказано выше, он будет постепенно растворяться в популяции через браки, миграцию и повседневные социальные связи. Человеческое общество — это репродуктивная сеть, а не каста.

Не существует изоляции в мире, где границы становятся полупрозрачными, а любовь не контролируется государствами. Сама природа, как будто посмеиваясь, предлагает другой ритм: сложность, текучесть, множественность, сбои. Даже если элиты начнут проект «сверхлюдей», он завершится тем, что гены разойдутся по популяции быстрее, чем корпорация успеет монетизировать результат.

И это хорошо. Потому что именно текучесть делает нас живыми. Потому что даже самые передовые технологии рождаются в мире, где случай не ошибка, а ресурс.

Идея суперэлиты — это страх абсолютно упорядоченного. Но биология смеется в лицо порядку. Эволюция всегда была хаосом с элементами смысла. Не наоборот.

Будущее, скорее всего, будет генетически неоднородным. Где-то будут селективные улучшения, где-то консервативные общества откажутся вмешиваться в геном. Где-то появятся рынки, на которых родительство станет дизайнерским проектом, а где-то сохранится сакральность естественного рождения. Но везде этот процесс будет больше похож на варку густого супа, чем на архитектуру небоскреба. И это не значит, что всё будет справедливо, — это значит, что всё будет сложно.

Идея суперэлиты — это просто плохой миф. А хорошие мифы нам еще предстоит написать. Вместе с новыми генами, новыми языками, новыми формами жизни. Но не с кастами, не с богами, не с генетическим пантеоном.

Агенты генной антиэлитарности

Мы слишком хаотичны, чтобы стать предсказуемо сверхчеловеческими.

Любая архитектура привилегий рождает в себе тень. Каждый новый паноптикум вызывает проект побега. И если где-то в кулуарах элиты зреет идея генной эксклюзивности, то почти неизбежно в другом месте возникает плоть сопротивления, сборка людей, знаний, аффектов, намерений, которые не позволят будущему свернуться в касту. Условно назовем их агентами генной антиэлитарности.

Кто они?

Во-первых, разочарованные специалисты. Представим себе талантливого биоинформатика или молекулярного генетика, работающего на элитный проект «генетической когорты». Он видит, как усилия уходят не в массовую терапию редких болезней, а в полировку IQ для «клиентов с фамилиями».

Рано или поздно такие специалисты начнут утекать — не только из лабораторий, но в параллельные проекты: в open-source-платформы, в неформальные объединения, в подпольные сети. Возможно, появятся движения вроде старых киберпанков, но на уровне биологической свободы: биохаоситы, DIY-генетики, кодеры открытых генов, распространяющие альтернативные улучшения или, наоборот, инструменты для разоблачения элитных экспериментов.

Во-вторых, это смешанные классы протеста — особенно те, кто оказался «почти вхож» в генетическую элиту, но остался у порога. Например, касты «придворных генетиков», работающих в закрытых институтах и живущих в привилегированном, но вторичном статусе. Им доверяют слишком многое, чтобы их можно было игнорировать, но недостаточно, чтобы они были полностью внутри.

Это классически опасная позиция: доступ плюс обида — мощнейший сплав. Именно такие группы в истории становились источником утечек, саботажа, идеологических и технических взрывов. Истинная угроза для элиты не толпа с вилами, а отстраненный оператор редактирования, который может встроить «антиген» в сам геном элитарного ребенка, пока система думает, что он работает над устойчивостью к радиации.