Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей - Страница 58

Ресурс натаскивания исчерпан

Двадцатый век подарил человечеству иллюзию. Иллюзию, что мы становимся умнее. Что интеллект как производная от прогресса растет по той же экспоненте, что и вычислительная мощность чипов. Мы увидели, что IQ-тесты показывают устойчивый рост результатов поколение за поколением — на 3–5 пунктов за десятилетие.

Это было названо эффектом Флинна и долгое время считалось безусловным благом: наконец-то! Мы эволюционируем в сторону повышения интеллектуальных способностей.

Но эффект Флинна, как оказалось, больше похож на спектакль внешних условий, чем на подлинную трансформацию вида. Как массовая грамотность делает людей «пишущими», так и доступ к школьному обучению, санитарии, питанию, книгам и мультикам с логическими задачками делает их чуть более успешными в решении логических тестов.

Однако эта «умность» не основана на улучшении архитектуры мозга — она основана на репетиции, адаптации, натаскивании. Это обусловленный, узкий, производный интеллект, не исходный.

Когда к началу XXI века эффект Флинна начал не просто замедляться, а уходить в отрицательные значения, особенно в развитых странах, стало ясно: ресурс «натаскивания» исчерпан.

Мы достигли потолка того, что можно выжать из популяции без реального улучшения ее когнитивного субстрата и теперь мы наблюдаем рецессию. Не культурную, а генетическую.

Так, геномно-ассоциативное исследование чрезвычайно высокого интеллекта (A genome-wide association study for extremely high intelligence, Molecular Psychiatry, 2017 – далее Zabaneh et al.) показало, что высокоинтеллектуальные индивиды (IQ > 170) — это не результат мутаций вверх, это результат отсутствия редких вредных мутаций, которые в массе своей тормозят когнитивные функции.

У суперумных людей в их полигенных структурах, ассоциированных с интеллектом, меньше «генетического шума», меньше нарушений в участках, отвечающих за нейронную пластичность, за эффективность синапсов, за мозговой метаболизм.

Чрезвычайно важная статистическая закономерность состояла в том, что участки генома, содержащие снипы, ассоциированные с интеллектом, характеризовались повышенной консервативностью. В целом полигенные структуры у исследованных, отвечающие за супервысокий интеллект, похожи друг на друга, при этом среди участников исследования были представители разных народов и рас, что могло говорить только о наличии очень далекого общего предка (не менее 25 тыс. лет назад). Вероятно также, что у всех этих людей с супервысоким IQ мутации не успели разрушить структуру ДНК, которая обеспечивала им такой интеллект.

Один из авторов исследования профессор Роберт Пломин так прокомментировал свое исследование: «Не существует генов гениальности. Однако, чтобы иметь супервысокий интеллект, необходимо иметь большое количество положительных аллелей и малое количество аллелей, влияющих отрицательно».

Иначе говоря, гениальность — это не избыток, это отсутствие дефекта, не «прибавка», а отсутствие помех.

Это говорит о том, что, возможно, наш вид в генетическом смысле не «умнеет», а избегает глупости, когда может. Проблема в том, что с ослаблением отбора это «когда может» становится всё реже.

Если отбросить сентиментальность, становится очевидным: наши предки должны были быть сообразительными, потому что иначе они не выживали. Охота, межплеменные конфликты, природные катастрофы, отсутствие медицины — все эти факторы отсекали любого, кто не мог адаптироваться мгновенно, действовать быстро, импровизировать, хранить в памяти сотни поведенческих паттернов, распознавать сложные схемы поведения животных и соплеменников.

Интеллект — это в первую очередь способность и скорость решения новых задач, которые встают перед человеком. А память, умение работать с базами данных или поисковиками в сети, решать шаблонные задачи и правильно вести себя в обществе — это сопутствующие характеристики. А потому более чем вероятно, что наши пещерные предки в шкурах, с копьями с каменными наконечниками в руках непривычные, неожиданные задачи решали лучше нас, и как раз эта часть интеллекта у нас со временем деградировала в пользу тех функций мозга, которые отвечают за социализацию (подробнее см. «Управление гениальностью: к новому фенотипу человека») и за то, что тысячелетия спустя люди назвали «разделением труда», то есть за овладение определенным набором полезных сообществу навыков.

То, что они не умели решать задачи из теста Равена (серия усложняющихся графических задач, т.н. прогрессивных матриц), говорит лишь о том, что они были не тренированы на искусственные абстракции. Но их «сырой» когнитивный потенциал мог быть выше.

Когда же цивилизация начала брать на себя функции отбора, произошел поворот к «пути слабости». Это рациональное решение: зачем каждый индивид должен быть максимально когнитивно развит, если можно построить социальную структуру, где основная масса выполняет простые функции, а интеллектуальная прослойка генерирует инновации?

Это был компромисс. Глуповатый, но послушный подданный, затем гражданин, встроенный в логистику, налоговую систему и бюрократию, часто эффективнее гениального нонконформиста.

Цивилизация как система не требует умных людей, она требует предсказуемых.

Поэтому в какой-то момент развитие пошло не за счет эволюции всего вида, а за счет концентрации усилий и ресурсов вокруг небольшой когорты гениев и «оптимизированных умов», часто действующих вопреки системе, а не благодаря ей.

Массовая грамотность, стандартизированное обучение, научная популяризация — всё это дало временный всплеск интеллектуального поведения в популяции, но не изменило базовой генетики. И теперь мы видим цену этой адаптационной стратегии. Обратный эффект Флинна говорит, что искусственный прирост IQ исчерпан, а естественный потенциал медленно падает — под тяжестью мутационной нагрузки, под действием социальных алгоритмов, поощряющих конформизм и неосложненное мышление, под влияние массовой культуры и пропаганды.

Мы еще не вымираем, но мы уже дрейфуем к состоянию, которое можно описать как «общество идиотов со смартфонами» — где внешние когнитивные протезы замещают собственную мысль. Устройства подсказывают, где ехать, с кем спать, как готовить, за кого голосовать. И пока человек интегрирован в эти системы, он функционирует — как хорошо запрограммированный автомат. Но стоит ему выпасть из сетки — и он беспомощен. Он не может ориентироваться без GPS, принимать решение без лайков, мыслить без Гугла, а теперь и без ИИ. Это новый тип слабости: не органическая инвалидность, а технологическая атрофия.

Но здесь есть место не только для диагноза, но и для стратегии. Если мы понимаем, что идем по пути когнитивной дегенерации, то у нас есть шанс этот процесс остановить — не откатом к суровому естественному отбору, а переходом к генетическому уходу.

Точно так же, как мы чистим зубы, чтобы избежать кариеса, и пьем антибиотики, чтобы не умереть от царапины, мы можем начать корректировать геномы, чтобы избавиться от накопленных ошибок.

Это и есть новая фаза биополитики. Если мы будем воспринимать интеллект как ресурс, который можно оберегать, обслуживать, даже усиливать — у нас появляется шанс не просто задержать деградацию, но и вернуть утраченное.

Четвертый закон и агентный гуманизм

Осенью этого года Huawei опубликовала сценарий Intelligent World 2035, в соответствии с ним 9 миллиардов людей будут связаны с 900 миллиардами ИИ-агентов. Мобильный интернет превратится в «агентный», где каждому человеку сопутствует рой цифровых помощников — от бытовых до медицинских и правовых.

Параллельно звучит другая цифра. Дарио Амодей из Anthropic говорит о технической достижимости для современных моделей контекстов порядка ста миллионов слов — масштаба, сопоставимого со всем объемом речи, который человек слышит за жизнь. Это означает, что непрерывный диалог «человек—ИИ» может быть не сессией в чате, а пожизненной разговорной тканью, в которую вплетаются решения, привычки, поведение. В одном из интервью он оценивал «жизненный» объем услышанных слов в несколько сотен миллионов и обсуждал движение к сверхдлинным контекстам в сотни миллионов слов.