Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей - Страница 65

ЧАСТЬ III. Архитектура нового субъекта

Радикальность. В какой-то момент разговоры о будущем перестают быть безопасными. Пока речь идет о медицине или о продлении жизни, это удобно. Но стоит заглянуть дальше — становится неудобно. И страшно. Потому что там не просто новые тела. Там — новая логика того, что такое жизнь.

Эта часть книги не манифест и не утопия. Это попытка спокойно проговорить то, что многим не захочется даже слушать. Но мы не можем этого не сказать. Потому что всё, о чем здесь идет речь, не кажется нам невозможным. Более того, многое уже происходит. Просто в таких формах, которые пока еще не хотят быть осмысленными.

21. Почему футурологи провалились? И продолжают проваливаться

Представьте музей будущего. В залах ряды блестящих экспонатов: летающие автомобили, города под куполами, робот-дворецкий с подносом, выцветшие макеты марсианских колоний. Всё это — остатки прогнозов, сделанных с энтузиазмом и уверенностью, что прогресс движется по прямой. И только в самом центре музея — пустая витрина. На табличке под стеклом написано: «Редактирование человека». Ни модели, ни схемы, ни описания, только стекло и тишина.

Это и есть настоящая загадка футурологии. Мы предсказывали полеты и машины, но не сумели предсказать самих себя. Пока футурологи рисовали новые планеты, в лабораториях тихо развивалась биология. Когда наконец стало ясно, что мы стоим на пороге видовой трансформации, у нас под рукой не оказалось языка, чтобы об этом рассказать. Слова «прогресс», «развитие», «эволюция» слишком малы. Они словно музейные этикетки, на которых можно написать только одно слово, но не саму историю.

Каждый раз, когда очередной мыслитель говорит о будущем, он непроизвольно пользуется этими старыми этикетками. Мы обсуждаем технологии, но продолжаем мыслить в терминах модерна — будто человек и техника всё еще разделены, будто есть наблюдатель и есть объект. Мы описываем биоинженерию, но всё еще говорим «инструменты» и «применение». Мы говорим о будущем, но всё еще думаем грамматикой прошлого.

Поэтому и пустая витрина — честнее всех остальных. Она признает: мы слишком долго смотрели не туда.

Есть темы, которые слишком велики для существующего языка. Разворачивающаяся генетическая и, шире, биоинформационная революция — одна из них.

Почему так получается, что величайшая научно-техническая революция современности оказалась в тени, не получила и не получает адекватного представления в медиа и в области общественного обсуждения?

Чем более радикальными становятся вызовы, чем более радикальным становится разрыв между важностью происходящего и недостаточностью освещения и обсуждения, тем очевиднее: не хватает не только слов, но и способов мышления.

Мы говорим о трансформации человека, о переписывании генома, о коэволюции с ИИ — и при этом вынуждены выбирать между лексиконом апокалипсиса, идеологии стартапа и гуманитарного букваря. На повестке стоит реальный сдвиг видовой идентичности, а инструменты обсуждения застряли между PowerPoint и Библией.

Апокалиптические фантомы: взгляд Бострома. Ник Бостром — один из самых влиятельных голосов, когда речь заходит о будущем человечества. Его работы о рисках ИИ, экзистенциальных угрозах и технологических сингулярностях стали интеллектуальным камертоном для англоязычного технопессимизма. Однако этот тон, кажущийся глубокомысленным, сам по себе является симптомом — симптомом неспособности мыслить эволюционно.

Бостром систематизирует страх, но не предлагает адаптацию. Он делает нас наблюдателями катастрофы, а не агентами развития. Его категории напоминают античные пророчества: «Если мы не остановим ИИ, он нас уничтожит». Это не анализ, это обряд: жрец описывает гнев духов природы. За рациональным языком кроется структура страха, а страх, как известно, не строит. Его «модели риска» на удивление статичны. Они не учитывают, что эволюция — это не про сохранение стабильного статус-кво, а про постоянную трансформацию субъектов, включая нас самих. Где в его системе субъект, способный не просто защищаться, но измениться?

Пластилиновая метафорика Харари. Юваль Харари — почти антипод Бострома: легкий слог, глобальные обобщения, миллионные тиражи. Он дает не столько идеи, сколько мемы. Но беда в том, что эти мемы легко всасываются в поверхностные культурные практики, не создавая глубины. Харари — мастер поверхностного синтеза. Он умеет на трех страницах обобщить 300 лет мысли, и это его достоинство — и одновременно его фундаментальное ограничение.

Он много говорит о «хакере человеческой души», о «новом человеке», о «конце истории биологии», но все эти конструкции — рыхлые, потому что не встают на операциональную почву. У него нет языка, способного выдержать техническую точность и человеческую плотность одновременно. Это избыточно антропологизированная фантастика, упакованная под философию. Удивительно, как часто его читают всерьез в контексте стратегического мышления. Он выдает резюме эпох, но не проектирует горизонтов.

Трансгуманисты: триумф инженерного нарциссизма. Мейнстримный трансгуманизм, в своих многочисленных манифестациях — от Рэймонда Курцвейла до более маргинальных проектов — это, в сущности, новая теология силы. Она говорит: человек несовершенен — значит, его надо улучшить. Но чем? Где критерии улучшения? Человеческая история слишком сложна, чтобы поддаться простым прогрессистским линейкам. Улучшить — это не значит усложнить. Иногда это значит обеднить.

Трансгуманисты чаще всего фетишизируют вычислительную мощность, долговечность, скорость реакции, устойчивость к болезням. Но все эти параметры — настраиваемые. Они не затрагивают даже базовых парадоксов телесности: биологическая эмпатия, непредсказуемость чувств, языковая асимметрия, память как травма, обучение как боль.

Более того, трансгуманизм почти не обсуждает, каким образом новые возможности будут встроены в социальную ткань. Кто будет модернизироваться? Как будут устроены системы доступа? Какие формы неравенства возникнут? Эти вопросы либо игнорируются, либо в ответ на них отмахиваются общими словами: «это решит рынок», «это естественный отбор будущего». Но это не ответ — это интеллектуальное банкротство.

Флориди: когда философия боится крови. Лучано Флориди — интеллектуально дисциплинированный, глубоко образованный, методично выстраивающий свою «философию информации». Его подход крайне важен — он пытается выстроить когерентную онтологию цифровой реальности. Но, как ни парадоксально, его язык слишком «чист». Он избегает темы телесности, его мышление подобно стерильной лаборатории: логично, безупречно, но без органики.

Он говорит об «инфосфере», об «этических операторах», об «информационных агентностях», но его тексты почти не трогают. Это философия, у которой нет кожи. У нее нет боли, а без боли нет мотивации к трансформации. Он создает интеллектуальную платформу, но не порождает образов, не бросает вызов, не предлагает ни эстетики, ни ритма. Его невозможно цитировать вне академического контекста. Он полезен как каркас, но не как рычаг.

Биологи, которые не пишут стихов. И наконец, ученые. Джордж Черч и ему подобные — невероятные фигуры в истории науки. Это архитекторы реальности. Они создают инструменты, с помощью которых можно действительно переписать биологию. Но их язык — это язык лаборатории, не культуры. Их высказывания либо перегружены техническими терминами, либо упрощены до уровня научпопа.

В первом случае они недоступны. Во втором — они не вдохновляют. А ведь мы говорим не просто о технологиях, мы говорим о будущем человечества. Образ будущего не может быть построен без участия образов. Эстетика не украшение дискурса, а его ядро.

Черч и его коллеги говорят с миром как с грантодателем: убедить, обосновать, упростить. Но они не говорят с миром как с человеком, которому предстоит принять эти изменения внутри себя. Отсюда — пустота. Между научным фактом и социальной реальностью зияет пропасть.