Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей - Страница 68

Проблема в том, что классическая система «улучшения» человека — через культуру, образование, дисциплину — исчерпала себя. Мы достигли эффекта насыщения.

Среда, построенная на гиперсложности, требует более раннего и более глубокого включения в процессы понимания. Требует другого тела, другого мозга, другого ритма и объема обработки информации.

Отсюда и идея: управление гениальностью — не как создание сверхлюдей для Олимпа, а как нормализация нового когнитивного стандарта.

Нового, но не абстрактно выдуманного, а вполне эмпирически реконструируемого из наших эволюционных остатков.

Ибо, такие исследования, как Zabaneh et al. (2017) показали, что суперинтеллект — это не нечто уникальное, а скорее «неиспорченное, очищенное»: у людей с IQ > 170 меньше вредных мутаций в зонах, связанных с нейронной пластичностью и синаптической передачей.

То есть это не про наличие «гена гениальности», а про отсутствие мешающих элементов. Речь идет о фенотипической «чистоте», не о добавлении нового, а об устранении лишнего, об устранении генетических «поломок». Иными словами, генетическая инженерия — это во многом не искусство изобретения, а искусство удаления шумов, которые мешают когнитивной гармонии.

Если убрать сентиментальность, становится ясно: предки выживали только благодаря острому уму. В условиях охоты, конфликтов и катастроф выживали те, кто действовал быстро, импровизировал, запоминал сложные поведенческие схемы.

Интеллект — это не память и не умение искать ответы на стандартизированные тесты, а способность решать новые неожиданные задачи. И первобытные люди превосходили нас по этой способности: именно она со временем ослабла, уступив место функциям мозга, связанным с социализацией и разделением труда.

Но именно здесь есть ловушка. Пример с Дороном Блейком, рожденным от нобелевской спермы, показывает: один только интеллект ничего не гарантирует.

В 1980 году поклонник евгеники Роберт Грэхем (изобретатель небьющихся пластиковых линз) создал «банк спермы нобелевских лауреатов». Единственным по-настоящему выдающимся ребенком, который родился благодаря этому проекту, стал Дорон Блейк. В два года он умел пользоваться компьютером, в пять читал «Гамлета» и был весьма заносчивым ребенком. В шесть лет его IQ равнялся 180, а потом он отказался проходить тестирование. То есть, в реальности его потенциал IQ был существенно выше. Однако…

В 2001 году американский журналист разыскал его в Reed College (Портленд, штат Орегон; колледж имеет репутацию прогрессивистского). Это был «хиппи с косячком весьма отрешенного вида», он забросил учебу и занялся спиритуализмом. «Это была абсурдная идея — создавать гениев. Люди надеялись на то, что я добьюсь грандиозных успехов. Но это не так. Я не сделал ничего особенного. Если бы я родился с индексом IQ 100 вместо 180, я бы мог сделать в жизни то же, что и сейчас», — сказал Дорон Блейк журналисту.

Пример Блейка не говорит о том, что бесполезно с помощью генетических инструментов повышать уровень индивидуального интеллекта (для такого вывода элементарно не хватает статистики). Пример Блейка говорит о том, что успех человека, в том числе успех эволюционный, является гораздо более сложным и нелинейным феноменом.

Интеллект не самодостаточен. Он должен быть встроен в структуру социальной среды, которая позволяет этому интеллекту развернуться, выстроить собственную траекторию социализации.

И вот это вторая ось управления гениальностью: создание среды, в которой гениальность не маргинализируется, а становится инфраструктурной нормой. Где интеллект — это не странность, не «одаренность», а базовая предпосылка включенности в социум. В этом смысле гениальность — это не черта, а условие гражданства новой эпохи.

Проблема, с которой мы сталкиваемся, — это несовпадение масштаба вызовов и масштаба когнитивной доступности. Если бы все могли работать с ИИ, запускать языковые модели, интерпретировать статистику и осмыслять системную динамику, у нас не было бы нужды в элитах. Но пока массовый спрос на сложность остается низким, элиты (в том числе когнитивные) становятся узким горлышком — и одновременно объектом зависти, страха и биополитических спекуляций.

Не утонуть в собственной цивилизации

Поэтому сегодня вопрос стоит так: не «создавать ли сверхлюдей?», а «не слишком ли долго мы отказывались от права на искусственную поддержку когнитивной нормы?»

И потому генная инженерия, CRISPR, полигенные оценки — это не инструмент социальной несправедливости, а попытка вернуть человечеству доступ к его собственному потенциалу. Отказ от таких практик — это и есть элитаризм: оставить когнитивное развитие только тем, кому случайно достался удачный геном.

Именно в этом месте мы выходим к политике. Управление гениальностью — это легализация новой нормы. Это биополитика следующего уровня: не просто управление рождаемостью, здоровьем, телесностью, но управление возможностью мышления.

Власть здесь проявляется как способность институционализировать доступ к когнитивному апгрейду. Как возможность сделать интеллект не привилегией, а общественным благом. И если в XX веке образование стало ключевым механизмом роста, то в XXI веке это место займет генная терапия, направленная на устранение вредных мутаций, мешающих мозгу разворачиваться в реальности.

Это не отменяет среду. Более того, только в связке с ней редактирование генома имеет смысл. Повышенный IQ — это всего лишь подготовленная сцена. Но спектакль не состоится без актеров, зрителей и инфраструктуры. Поэтому управление гениальностью — это всегда триединое усилие: редактирование биологической базы, создание среды смыслов и политическая воля на признание нового когнитивного стандарта.

И в этом смысле создание нового фенотипа человека — это не проект надменности, а проект выживания. Это не «бог играет в человека» или наоборот, а человек, пытающийся не утонуть в собственной цивилизации.

Потому что, если мы хотим удержаться на гребне волны техноэволюции, нам нужен не просто новый человек, а человек, способный быть средой для нового. Быть не героем, не гением, а носителем такого разума, который встраивается в логики ИИ, биоинженерии, биоинформатики, биополитики и антропологического риска.

Такой человек уже появляется. Не потому, что мы его вырастили, а потому, что он необходим. Его фенотип уже включает работу с абстрактными системами, коллективное мышление, гибкую идентичность. Его потребности уже выходят за пределы «обучения профессии» — он хочет управлять сложностью, быть соавтором реальности. Чтобы таких людей стало больше, одного образования недостаточно. Нужна настройка всей человеческой машины.

Потому что гениальность — это не вспышка, не чудо. Это напряжение социально-интеллектуальных сетей, инфраструктура мышления, а мы слишком долго жили, игнорируя ее архитектуру.

Интеллект не просто биологическая характеристика и не просто образовательный результат. Это нечто третье: точка пересечения генома и среды, кривая, которую человек описывает в своем движении между наследуемым и выбранным.

Эта кривая, как утверждает Роберт Пломин, всегда активна: человек не просто пассивно «получает» среду, он ее активно конструирует, подтягивает к собственным склонностям. И если это правда — а все больше исследований подтверждают это, — то управление интеллектом, управление гениальностью, становится процессом ко-модуляции: среды и генома, памяти и проекта, потенциала и выбора.

Традиционный подход к образованию — это попытка компенсировать, выравнивать, корректировать. Но если интеллект определяет не только способность к обучению, но и само стремление к нему, интерес к абстрактному, готовность к сложному, то мы имеем дело не просто с психометрической функцией, а с активным фактором формирования собственной среды.

Человек с определенным когнитивным профилем выбирает себе не только друзей, но и книги, темы для размышления, темп речи, уровень иронии, стиль письма. Он выбирает себе даже тип тишины, в которой думает. А значит, и ту культуру, которую воспроизводит.