Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей - Страница 83

Перманентный генетический аудит. Теоретически можно создать реестр запатентованных генных комбинаций (что-то вроде баз данных WIPO и USPTO) и сканировать популяцию на предмет совпадений. Но это требует регулярной сдачи генома, как налоговой декларации. Представь мир, где твоя ДНК — это открытая бухгалтерия, а анонимность тела — уголовное преступление.

Косвенные методы. В некоторых случаях можно было бы заметить совпадение, если результат модификации связан с уникальной физиологией (например, необычная пигментация, способность к выработке определенного белка). Но это в лучшем случае указывает на признак, а не на метод его получения.

Санкции. Что делать с «нарушителем»? Тут закон встает перед абсурдом: карается не поступок, а наличие. То есть человек виноват в том, что является собой. Не потому, что что-то сделал, а потому, что у него, например, вставлен запатентованный фрагмент ДНК. Тюрьма за структуру тела? Это возвращает нас к самым темным утопиям — или, что страшнее, к их банализации через корпоративные протоколы.

Отсюда возможен лишь один выход: мир будет вынужден либо отказаться от патентов на геном, либо перейти к платформенной модели лицензирования, как сейчас с программным обеспечением: ты не «обвиняешь» человека, ты предлагаешь заплатить за использование. Но даже это возможно только в обществе тотального генетического контроля.

Конец экономики

И здесь встает вопрос: а сохранится ли экономика вообще?

Вся экономическая модель последних тысячелетий опиралась на молчаливую предпосылку: человек как универсальная единица потребности.

Тело испытывает голод, усталость, стремится к удовольствию, безопасности, доминированию. Эти «инварианты» и создавали рынок — как поле координации, обмена, спора.

Но если тело больше не едино, а становится программируемым, кастомизируемым, полиморфным — исчезает сама онтология потребителя. А с ней рушится рынок как модель.

Потому что больше нет «общего тела», следовательно — нет общего спроса. Есть набор возможных потребностей, скомпонованных заранее, как модульная система.

И тогда рынок становится не арбитром, а конструктором бытия — в самом буквальном смысле. Он не обслуживает потребности, а создает прототипы тел, вместе с их желаниями. Реклама становится частью биодизайна. Продажа — этапом сборки организма.

Классический рынок исходит из тела, генетический рынок — создает тело, а вместе с ним и спрос.

И вот тут происходит драматический переход: универсальность уступает место множественности, а экономика — политике биодизайна. Потому что решение о том, какие тела можно создавать, становится политическим актом. А не экономическим выбором.

Маркс бы, возможно, сказал: «Больше не рабочая сила — товар. А сама форма телесного бытия становится товаром, распределяемым в соответствии с доступом к алгоритмам проектирования».

Это уже не просто конец «естественного» спроса — это конец рыночной демократии как модели, в которой все изначально равны в своем голоде, усталости и страхе.

Теперь мы голодны по-разному. А иногда — не голодны вовсе.

Когда-то тело было молчаливым основанием всей экономики. Оно хотело есть, болело, изнашивалось, страдало от холода, искало удовольствия и безопасности — и этим создавало рынок. Многообразие товаров и услуг, денежные потоки, контракты, инфляция и логистика — всё это было лишь надстройкой над базовым биологическим условием: человек уязвим, и это делает его потребителем.

Но вот эта уязвимость — настраиваемая переменная.

Геномная революция разрушает главный допущенный, но не артикулированный аксиомат экономики: универсальность человеческого тела.

Универсальность тела как основа спроса. В классической экономике предполагалось, что базовые потребности у всех одинаковы: всем нужно питаться, лечиться, спать, одеваться, любить, защищаться. Мы могли быть бедными или богатыми, жителями разных стран, но наши тела хотели одного и того же. Именно это позволяло создавать глобальные рынки: от еды до фармы, от логистики до индустрии образования.

Человек был телесно одинаков. Экономика — это алгоритм, накладываемый на эту телесную повторяемость.

Генетическая революция: тело становится множественным. С появлением генного редактирования, эпигенетических интерфейсов и биоинженерии тело перестает быть одинаковым. Один человек может быть генетически устойчив к стрессу, другой — обладать усиленным метаболизмом, третий — не иметь потребности во сне или пище в привычной форме. Один рождается с суперзрением, другой — с подавленным болевым порогом, третий — с запрограммированной адаптацией к высокогорью, а четвертый — с повышенной эмпатией.

Появляется диверсификация самих условий желания и уязвимости. Возникают тела, которые не нуждаются в старых рынках. Или нуждаются в новых. Человек с иммунитетом к гриппу больше не покупает лекарства. Человек с встроенной терморегуляцией — не нуждается в куртке. Тело, не испытывающее тоски, — не нуждается в терапевте.

Спрос перестает быть универсальным. Это уже не человеческая природа формирует рынок — это рынок формирует природу человека. Мы входим в экономику, в которой не производятся товары под потребности, а проектируются потребности под будущие товары.

Конец экономики как нейтральной арены. В экономике модерна считалось, что она нейтральное пространство: рынок не решает, что хорошо, а что плохо, он просто распределяет. Но в мире модифицированных тел сама возможность потребности — это результат биодизайна. Человек, запрограммированный быть агрессивным или альтруистом, человек, у которого нет страха или, наоборот, повышенное чувство вины, — это не просто другой потребитель, это другой субъект экономики, с другим образом поведения, другим алгоритмом выбора и иными формами времени, риска, цели.

Мир, где тело настраиваемо, — это мир, где рынок теряет свою нейтральность. Он становится участником онтологического конфликта. Он больше не обслуживает людей — он проектирует версии человека. И тогда выбор модели тела — это уже не потребительский выбор, а политический акт.

Изобретаем постэкономику

Есть три возможные постэкономические формы.

Экономика симуляции. Мы сохраним старые формы — деньги, рынок, цену, рекламу — но они будут играть роль симулякров. За ними уже не будет стоять универсальное тело. Люди будут «играть» в экономику, как в массовую многопользовательскую онлайн-игру (MMO): балансировать бюджеты, строить карьеру, вкладывать в тело как в NFT.

Биоэкономика различий. Новый рынок будет основан на продаже различий: уникальных телесных конфигураций, редких генетических комбинаций, прав на модификацию. Будущее станет маркетплейсом телесных возможностей, где ты покупаешь не товар, а сценарий существования. В этом мире главный актив не капитал, а генетическая вариативность.

Отмена экономики как таковой. Если большинство базовых потребностей будет закрыто (еда, здоровье, долголетие), а желания станут программируемыми, то потребность в экономике исчезнет. Мир станет сеткой управления телами, где власть — это право проектировать конфигурации тел. Место экономики займет онтополитика: борьба за то, какие тела могут быть созданы.

Геномная революция подрывает не только отрасли — она ставит под вопрос сами институты модерна, основанные на предпосылке телесной универсальности. Это молчаливый крах всей институциональной экосистемы, построенной на «естественном человеке»: с прогнозируемым развитием, стандартными уязвимостями, линейным старением и универсальными образовательными траекториями. Что происходит, когда тело становится платформой, а человек — проектом?

Государства теряют монополию на «естественность». Исторически государство играло роль гаранта естественных прав, естественных рисков, естественного тела как юридической единицы. Все правовые системы основаны на постулате: человек рождается и развивается в границах физиологической предсказуемости. Если эту рамку можно переписать, то государство больше не контролирует саму антропологическую матрицу своих граждан.