Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Шарапов Сергей - Страница 90

Гуманизация нечеловеческих видов — это не научно-фантастическая линия из очередного блокбастера, а наступающая реальность, которую мы пока отказываемся артикулировать.

И отказ этот симптоматичен: человек инстинктивно понимает, что, наделяя другого разумом, он неизбежно утрачивает эксклюзивность. Но это не единственный — и не главный — вызов, который порождает идея гуманизации. Потому что за ней скрывается вопрос совсем иного масштаба: готовы ли мы — как культура, как право, как мораль — к симметрии?

Западная традиция (в ее авраамической и постпросветительской версии) строится на исключительности человека. Homo sapiens не просто биологический вид, а носитель души, субъектности, права, достоинства. Все остальные — часть природы, ресурс, объект.

Эта иерархия потрескалась задолго до появления CRISPR. Уже XX век дал нам основания иначе смотреть на животных: поведенческая психология, этология, когнитивная наука, нейробиология. Но всё еще сохранялась удобная разметка: человек — как бы «единственный субъект в полной мере».

Гуманизация видов, если понимать ее не как одомашнивание, а как биотехнологическое усиление когнитивных функций, делает эту разметку неработающей. Обезьяна, способная к речи. Дельфин, способный к этическим суждениям. Слон, оперирующий символами. Это не фантазии, а уже почти инженерные задачи. И если мы всерьез их решим — нам придется признать, что субъектности больше, чем мы думали.

Но признание — это не просто красивый жест, но многочисленные последствия: юридические, культурные, социальные. И в первую очередь моральные. Потому что нельзя одновременно признавать субъекта — и продолжать обращаться с ним как с вещью.

Что означает гуманизация на языке права? Представим, что мы вырастили когнитивно усиленного шимпанзе — с признаками самосознания, способностью к символическому мышлению, базовой речевой функцией. Может ли такой субъект участвовать в экспериментах? Имеет ли он право на выбор? Кто несет ответственность за его действия? Должны ли мы обеспечить ему образование?

Сегодня это уже не теоретические вопросы. Уже сейчас в Испании и Аргентине обсуждаются (и частично приняты) законодательные акты, предоставляющие человекообразным обезьянам «некоторые базовые права». Это пробный шаг. Но если гуманизация пойдет дальше, придется формализовать правовой статус новых существ. И здесь возникает грань, которую мы пока не готовы переступить: право не быть отмененным.

Инженерные проекты обратимы. Можно выключить, остановить, свернуть. Но субъект — это не программа. Если мы создаем мыслящее существо, мы не имеем права «отменить» его, если эксперимент пошел не так. Это уже не биообъект, это — другой.

Этическая теория плохо приспособлена к гуманизированным видам. У нас есть биоэтика — но она ориентирована на человека. У нас есть зоозащита — но она ориентирована на животных в их «естественном» состоянии. Новая форма жизни — гуманизированный слон, собака, осьминог — находится вне этих рамок.

Что значит «этическое отношение» к гуманизированному существу, если оно мыслит не как мы? Если оно не хочет говорить? Если оно живет в иных сенсорных и временных структурах?

Этика антропоцентрична. Но мы приближаемся к необходимости ее деконструкции — не ради отказа от морали, а ради ее расширения.

Возможно, нам придется впервые в истории признать: достоинство не требует сходства. Мы обязаны учитывать чувствительность, уникальность когнитивного ландшафта, самость — даже если она радикально инаковая. Этика должна стать не про зеркальность, а про асимметричную заботу.

Есть и другой пласт — почти не артикулированный. Гуманизация видов — это не только биотехнологическая трансформация, а продолжение давнего импульса — колониального. Человек снова приходит «улучшить» другого. Как и в колониях, это улучшение несет не только блага, но и разрушение.

Что будет со слоном, у которого активирована речевая функция? Как он будет воспринимать своих «немых» сородичей? Как он будет переживать невозможность жить среди людей — и невозможность вернуться «в стадо»? Какая культура и какой язык будут у дельфинов, способных к символическому мышлению, но не встроенных ни в одну систему?

Гуманизация видов может создать не только новых существ, но и новые формы одиночества.

Можно продолжать морализаторствовать, но на деле это вопрос дизайна. Если мы создаем когнитивно сложное существо — мы обязаны создать для него среду. Иначе мы порождаем страдание в чистом виде.

Наконец, главный удар гуманизация наносит по символическому ядру культуры. Мы — венец. Мы — носители языка, истории, сознания. Всё остальное — «ниже».

Если это перестает быть правдой, рушится и структура нарратива. Мы боимся не обезьян с речью. Мы боимся не осьминогов с философией. Мы боимся равных. Тех, над кем мы не можем доминировать и кого мы не можем эксплуатировать. Тех, кто способен задать вопрос в ответ. Тех, кто может рассказать свою версию мира.

В этом смысле гуманизация видов глубже, чем ИИ. Потому что ИИ можно выключить. Он остается функциональным. А гуманизированный вид — это не алгоритм. Это живой другой. Не отменяемый. Не «неудачный эксперимент». Это вызов самому основанию человеческого взгляда на мир.

Гуманизация видов не сделает всех счастливыми. Но она может сделать наш мир честнее. И — парадоксально — гуманнее. Не в смысле морализаторства, а в смысле признания сложности, боли, инаковости.

Станет ли это массовой практикой — пока не ясно. Вероятно, это будет ограниченный набор проектов с конкретными задачами: коммуникация, медицинская помощь, экологическое посредничество. Но сама возможность уже развернута. И если она не будет осмыслена заранее — мы не заметим, как перейдем грань.

Пока не поздно, пора задуматься: если мы создаем нового субъекта, готовы ли мы быть другими по отношению к нему?

Когда другой получает инструмент

Мы прошли два рубежа. Первый — биоинженерный: мы научились усиливать когнитивные способности видов, традиционно считавшихся «низшими». Второй — культурный: мы начали признавать за ними субъектность, пусть пока и в теоретических декларациях.

Но теперь перед нами третий, самый деликатный и потенциально опасный вопрос: допустить ли этих новых субъектов к инструменту, который сам меняет структуру власти и знания, — к ИИ? Создать для них подходящие другим видам интерфейсы взаимодействия с ИИ?

Этот вопрос не о праве и не о морали. Он о будущем архитектуры мира. Потому что, передавая ИИ в руки гуманизированным видам, мы передаем не просто инструмент — мы передаем возможность наращивать интеллект за пределами тела. Мы передаем способность обрабатывать, моделировать, запоминать и решать задачи на уровне, до недавнего времени недоступном даже большинству людей.

Итак: имеем ли мы право отказать? Или, наоборот, имеем ли право допустить?

Прежде всего стоит признать простую вещь: ИИ не просто вычислитель. Он меняет саму логику мышления. Доступ к ИИ — это доступ к ускоренной адаптации, к языковым моделям, к управлению вниманием, к синтезу информации, к репликации знания. Это уже не просто «добавка» к разуму. Это внешний орган мышления.

Если гуманизированный шимпанзе получает доступ к ИИ, он получает не просто способность «думать быстрее». Он получает возможность выстраивать символьную коммуникацию с человеком, обучаться быстрее, интерпретировать абстракции. Он выходит из области эмпатии — в область диалога. А это значит, что субъект становится не просто другим, а собеседником.

И этот собеседник ускоренно меняет не только себя, но и искусственный интеллект. ИИ начинает напрямую учиться не только у человека, но и у слонов, дельфинов, обезьян, осьминогов…

Уже страшно? Потому что собеседник — это уже не объект управления. Это участник дискуссии. А значит, носитель воли. Возможно — воли, несовместимой с нашей.