"Фантастика 2026-74". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Голд Джон - Страница 332

– Вообще-то, ― заметила я, не представляя, кого она имеет в виду под «ними», не чиновника же из социальной службы, ― я никого не пристрелила.

Думаю, Эме об этом и сама догадалась. Иначе сидеть бы мне до конца дней.

– Ну и зря, ― отрезала она. ― Слушай, Рета… Не то чтобы мы не интересовались раньше, просто, знаешь, столько всего рассказывают про это… В общем, а что конкретно ты вообще-то сделала?

Когда Коди сказал, что два типа готовы заплатить за то, чтобы мы провели их в Вессем, я думала, он шутит. Потом он сказал, что они из Сити, и я поняла, что нет, не шутит. Просто нам сказочно повезло.

В Гетто каждый ребенок знает кучу страшилок про Вессем и мечтает до него добраться. Пара ребят из нашей школы даже пытались, но пошли не в ту сторону, заблудились, переночевали в поле, а утром их с позором вернули обратно. Конечно, потом они рассказывали, что дошли до самого Вессема, видели жуткие развалины мертвого города и едва спаслись от полчищ чудовищ, но никто им не верил.

Словом, в детстве все мечтают про Вессем. В действительности к тому возрасту, как этот поход становится по силам, ребенок уже мечтает о другом. Идиоты ― жить в Чарна-Сити. Умные ― найти такую работу, чтобы в перспективе можно было переехать в Чарну-Промышленную. В итоге все до, после и иногда вместо школы вкалывают на уборке дорог или на фермах, самым везучим и впрямь удается прорваться в Сити ― уборщиком, но все же в Сити! ― и Вессем автоматом снимается с повестки дня. Да и верят в него после двенадцати только полные фрики. Нико был единственным человеком из тех, кого я знала, кто вырос и все равно хотел в Вессем. И даже нашел способ туда попасть.

Нет, я уверена, мы были не единственные, кто туда дошел. Просто у нас хватило глупости об этом рассказать.

― Что конкретно ты вообще-то сделала? ― спросила Эме.

– А что говорят?

– Да всякое. Что вы завели этих ребят в лес и пытались ограбить и убить к хренам собачьим. Потом ты попалась, а Коди сбежал. Как-то так.

Я помолчала. Дождь усилился, машина виляла на мокрой дороге, по салону плавали клубы дыма.

Лучше бы мы и правда пытались их убить.

– Так это правда? Коди сбежал?

– Нет.

– А что тогда?

– Знаешь, давай потом, хорошо? ― пробормотала я.

Эме резко затормозила ― мы были уже у здания социалки.

– Подожди, я быстро, ― сказала я, выскакивая из машины.

Экран на стене показывал то, что ему и положено было показывать в такой конторе, ― счастливых людей, занятых честным трудом. Когда я вошла, там как раз крутился проморолик Восточных шахт. На экране появилась улыбающаяся семья шахтера (почему-то он ходил в защитной каске даже дома), затем карта ― самый юг Промзоны, черт его знает, почему шахты называются «Восточные». Говорят, там хорошо платят и даже фильтры выдают по квоте, но шахта ― она и есть шахта. Там всегда люди нужны.

Приложив комм к терминалу у входа, я получила номер и встала в короткую очередь. Людей оказалось немного ― в такую погоду идти в социалку можно лишь по очень острой необходимости, ― но сесть все равно было некуда, так что я десять минут подпирала стену, два раза посмотрела на веселого шахтера и его семью, один раз ― на доброго доктора, призывавшего вакцинировать детей от гриппа Вентра, потом прокрутили короткий выпуск местных новостей (все как обычно ― город процветает, пожар на мусорном полигоне успешно потушен, в Промзоне закрылся какой-то цех, ожидается временное повышение цен на электричество, в галерее Чарна-Сити прошло открытие международного конкурса голографических моделей), следом ― рекламу программы дополнительного обучения самым востребованным специальностям. На словах «государственная компенсация расходов для лиц моложе двадцати» я заинтересовалась, но тут комм в моих руках завибрировал, и я двинулась к одной из сизых матовых дверей.

Социальный работник ― женщина лет пятидесяти с отечным желтоватым лицом ― смотрела на меня с подозрением. За ее спиной был все тот же экран, на котором снова улыбался шахтер. На столе перед женщиной лежал новенький респиратор. Когда я заходила, она приложила его к лицу и не убирала, пока дверь не закрылась.

Цвет моей новой карты ― коричневый ― сам по себе как бы намекал, что я теперь человек второго сорта. Когда я протянула ее женщине, та помедлила, словно раздумывая, стоит ли к ней прикасаться, затем все же взяла ― брезгливо, двумя пальцами, за краешек.

– Не бойтесь, это не заразно, ― сказала я.

Она поджала губы и сунула карточку в ридер на своем терминале.

– Реталин Корто, восемнадцать лет, первая судимость, ― зачем-то прочитала она вслух. ― Не могла придумать себе имя получше?

Я вздрогнула. Никто и никогда меня так не называл. Нашим шестнадцатилетним родителям показалось очень забавным назвать близнецов в честь своих любимых таблеток. Наверное, они и тогда были под кайфом ― иначе я ничем не могу объяснить то, что они не смогли даже правильно списать название с упаковки. Но в младшей школе мы с братом сумели ясно донести до окружающих, что нас стоит называть Рета и Коди и никак иначе. А когда папаша слинял, мы с братом торжественно сменили фамилию в «таккере» с Корто на Немет, фамилию матери. Правда, дальше дело не пошло ― во всех официальных документах у нас осталась фамилия отца. Но про это мало кто знал, и мы были довольны. С тех пор имя Реталин Корто я слышала только в полиции. Теперь, наверное, буду слышать часто.

Картинка на экране сменилась ― там сажали деревья. Я присмотрелась ― Государственному лесничеству требовались рабочие. Ну-ну. Двоюродный брат Эме как-то туда устраивался на сезон, говорит, один парень заблудился в болоте ― и с концами, жуткое место.

Не дождавшись ответа, женщина принялась вбивать какие-то данные, одновременно повторяя то, что я уже слышала от охранника:

– Ты должна приходить сюда отмечаться. Три недели ходишь каждый день, потом ― раз в неделю.

Я кивнула. Почему бы не ходить.

– Ты имеешь право на социальное жилье. ― Она выложила на стол одноразовый магнитный ключ, на котором был написан адрес.

Знала я этот адрес ― общежитие за авторазборкой, дыра дырой. Гетто внутри гетто.

– Придешь туда и зарегистрируешься по социальной карточке, бесплатно на три недели, потом надо платить, условия проживания тебе пришлют.

Я попыталась вставить слово, но безуспешно.

– Так, теперь социальное пособие. Его переведут на твой счет в течение четырех часов. Это прожиточный минимум на три недели. ― Она достала из ридера мою карту и швырнула мне через стол. ― За это время найди работу.

– А если не найду?

Женщина подняла на меня взгляд. На экране за ее спиной шла реклама дыхательных фильтров. Мужчина в белом халате заканчивал объяснять, как важно ходить в респираторе и отслеживать уровень соединений фтора в воздухе. Наконец его сменил информационный ролик клиники для наркозависимых.

– Очень советую найти. В противном случае ― ты знаешь место, где тебя обеспечат жильем и работой.

– На три недели? ― спросила я.

Женщина моей шутки не оценила и поджала губы:

– Это все.

Я вздохнула и повернулась к выходу. Перспективы открывались радужные.

Когда в тринадцать лет мы с Коди нашли работу в теплицах, то считали, что нам несказанно повезло. Во-первых, там стояли воздушные фильтры ― то, что там росло, предназначалось для Сити. Во-вторых, если не наглеть, можно было съесть немного этих даров природы в слепой зоне камер. В-третьих, там регулярно платили, причем деньгами, а наш отец в очередной раз решил, что пора и честь знать, поэтому деньги были вовсе не лишними. Единственное, что нас расстраивало, ― это то, что по закону мы имели право работать только шестнадцать часов в неделю, с понедельника по четверг после школы. Нико говорил, что законы устарели и что при таком уровне социальной защищенности нам давно пора ввести упрощенную процедуру получения юридического статуса взрослого. Я его не особенно понимала, но руководство Государственных теплиц, надо думать, это мнение не разделяло. Они охотно нанимали подростков ― никого старше восемнадцати мы в теплицах не видели. Для школьников это считалось не работой, а подработкой, и обязательные для взрослых надбавки можно было не платить.