Кровавый вечер у продюсера - Леонов Николай - Страница 3

– Докажите!.. – Гена хмыкнул.

– Зато после сегодняшних событий «Катя Ланина» гуглили восемьдесят тысяч раз. И количество ее фолловеров возросло до тридцати тысяч.

– Было двенадцать… – ошеломленно произнес Спинов. – Человек.

– У нее во всех смыслах новая жизнь, – пожал плечами Гуров. – Люди восхищены тем, на что художника толкнула любовь. Ну и, конечно, мгновенная карма обидчиков поражает. – Спинов сокрушенно обхватил голову руками. – Кстати, – сыщик быстро собрал со стола бумаги, готовясь уходить, – знаете, какой ник она себе выбрала как художник?

– Какой?

– Мангуст.

– Жалкая любительница японских комиксов. – Юноша выдавил из себя презрительную улыбку, как пасту из тюбика.

– Вовсе нет. – Гуров остановился, сделав знак конвою. – Литературная классика. Вы легко приобщитесь к ней. В тюремной библиотеке наверняка «Рики-тики-тави» Киплинга есть.

– Че? Детская книжка? – Парень фыркнул.

– За ваши недетские шалости. – Конвоиры рывком подняли Спинова со стула и подтолкнули к выходу. Голос Гурова стал участливым: – В тюремной библиотеке возьмите заодно «Маугли» и перенимайте опыт у человеческого детеныша. С волками жить – по-волчьи выть. Иначе – позор джунглям.

– Плевать я на них хотел.

– Напрасно, – покачал головой Гуров. – Вам, как и Маугли, нужно научиться у Закона джунглей сдерживаться. Ибо, – он любил эту цитату из Киплинга, – в джунглях от этого зависят жизнь и пропитание.

– Ну, пропитание, – равнодушно пожал плечами Спинов, – там халявное. Вроде как.

– Что ж, удачи, Геннадий Анатольевич, – кивнул Гуров на прощание.

Полковник не стал говорить юноше другую цитату из «Книги джунглей». Что джунгли взяли, то джунгли и отдали. Теперь судьба Гены принадлежала тюрьме, и другой не будет. С годами этот одаренный танцор и, увы, жестокий манипулятор будет только хуже.

Что не спасет его от злой воли людей, с которой он проведет ближайшие годы жизни. Они опытнее, хитрее него. И конечно, найдут способ его сломить. У них будет много времени, чтобы отыскать брешь в самодовольстве и браваде Гены. Правду говорит дикий слон Хатхи: «У каждого свой страх».

Позже, стоя на берегу Волги, он смотрел танец Гены Спинова на его странице в ВК. Юноша назвал композицию «лирическим хип-хопом». Его движения были агрессивными, рваными, будто полными боли. Так движется сорвавшаяся с ниток, еще неловкая итальянская марионетка, не купленная зеваками на городской ярмарке в лавке с размалеванными ставнями. Ее уже ничего не держит, но она это едва ли осознает. И, угловато дергаясь, поднимает вверх руки и ноги наподобие неопытного пловца, который бьет изо всех сил по опасной и чуждой воде.

Он вспомнил, как в девяностом году, выслеживая мытищинского криминального авторитета Грыжу и его хрупкую подругу-балерину, оказался на нью-йоркских премьерах танцевальных программ «Soviet Workers’ Songs» («Песни советских рабочих») и «Impressions of Revolutionary Russia» («Впечатления от революционной России»), представленных американскими поклонницами Айседоры Дункан. По иронии судьбы ментором юной бандитской принцессы Мытищ стала ученица школы свободного танца, открытой Айседорой Дункан по предложению наркома просвещения Анатолия Луначарского в тысяча девятьсот двадцать первом году в Москве. В память о своей измученной артритом наставнице Стася Незнаева и появилась в Метрополитен-опера в бриллиантах, похищенных из мытищинского ломбарда, и черном платье от «Versace» под руку с недовольным Грыжей, который, как и Гуров, в гробу видал весь этот балет.

Однако почти дословное воспроизведение «Танцев революции», поставленных Дункан в стране рабочих и крестьян более полувека назад, заставило затаить дыхание даже столь далеких от буржуазного искусства мужчин. Казалось, из забытого детства, глубины руин полуразрушенных пионерских лагерей оркестр подхватил мелодии «Варшавянки», «Кузнецов», «Молодой гвардии», «Юных пионеров», «Дубинушки», «Смело, товарищи, в ногу», «Раз, два, три – пионеры мы», – песен, когда-то выбранных для спектакля самой Дункан. И порхавшие на сцене балерины в легких, струящихся одеждах наподобие древнегреческих хитонов напоминали трепетные очаги пламени плачущих по всем обреченным бунтарям свечей. Их тела воплощали эпатажные пластические истории о вечном противоборстве жизни и смерти, ликования и муки, горя и душевного обновления, близкие каждой мятежной душе, в том числе пришедших в тот день в Метрополитен-опера охотника и бандита.

Танец Гены Спинова не уступал тому невероятному действу. Может быть, этот юноша был посредственным вогером и дубнинские танцоры правильно отказали ему в праве присоединиться к их команде, но он превосходно танцевал в стиле модерн. Двигаясь, Спинов интуитивно улавливал заложенный в музыке драматизм и создавал вокруг себя мощное энергетическое поле, передавая эмоции зрителям. Его бы эмпатию и артистизм – да в мирных целях… Сколько сочувствия бы он подарил людям и каких бы высот достиг…

Гуров смотрел, как солнце погружается в реку с осторожностью приехавшего пятничным вечером на выходные дачника, который сразу бежит купаться, но заходить ему зябко, и он идет по дну, медленно заходя по самые плечи. А потом по-кошачьи вытягивает руки, делает широкий круг и блаженно плывет вдаль, пока не нырнет.

Если бы сыщик знал, что совсем скоро и эпоха Айседоры Дункан, и песни рабочих, и трагедии балерин, и секреты людей мира искусства станут частью его жизни. И оборвут чужую жизнь.

Телефон шевельнулся у Льва в кармане, как рыба, и он наконец прочел речевой поток жены, последний всплеск которого был наполнен гневом. «Гуров! Ты вообще помнишь, какой завтра день???!!!» – вопрошала жена.

Сыщик опасливо перебрал годовщины знакомства, первого свидания, свадьбы. Дни рождения жены, тещи, тестя. И с облегчением признал, что на этих фронтах все было спокойно.

Подсчитал, сколько оставалось до премьеры очередного спектакля Марии. Она играла фотографа Анну Кэмерон в пьесе Патрика Марбера «Близость» и каждый день пересматривала недавно поставленный по ней голливудский фильм, маниакально (Гуров был готов поклясться) сравнивая себя с «прекрасной, как мраморная колонна», Джулией Робертс, а потому практически переселилась в спортзал. К концу второй недели жена Гурова уже шутила, что в итоге сможет сыграть только безумную Норму Десмонд из «Бульвара Сансет», которая, подобно спортсмену-олимпийцу, изнуряла себя тренировками, глубоко и безосновательно уверовав, что ее ждут на студии «Paramount Pictures».

Что ж, до премьеры «Близости» оставалось еще два месяца. Так что тут Гуров тоже мог быть спокоен. Звездный час супруги он не пропустил. То есть и на Западном фронте было по-прежнему без перемен. Тогда о чем таком важном он, ради всего святого, мог забыть?

– О чем задумался, детина? – услышал сыщик за спиной и увидел Стаса Крячко, державшего в руке термос, одноразовые бумажные стаканы с чаем и прозрачный контейнер.

– О том, что твоя Наталья не могла отпустить тебя в командировку без своих фирменных пирогов. – Гуров потер озябшие руки.

Августовский вечер был зябким. Всю неделю ночами шли тоскливые, злые дожди. У реки пахло цветущей водой, выброшенными на берег водорослями и цветами с дачных участков, почти примыкавших к реке. Гурову казалось, что он купается в богатом и густом аромате пышных лепестковых шапок гортензий и снежных шаров флоксов. Перед ним разом поблекли запахи царственных роз и пестрых георгин.

– Пирог с курагой по фирменному рецепту бабушки моей тещи спасет тебя от холода и тяжелых дум, мой друг, – улыбнулся Крячко.

– Воистину не имей сто друзей, а имей одного, который правильно женился!

Они сели на бревно на берегу и стали пить чай, глядя, как на закате солнце плавится в речной воде.

– К приему готов? – вдыхая аромат чая с малиновыми, мятными и черносмородиновыми листьями, сорванными в саду, пробормотал Крячко.