Журнал «Юность» №02/2026 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 7

Актеры никогда не уходят на пенсию добровольно. Самые знаменитые редко занимаются даже рыбалкой, так как рыбы не аплодируют. В отличие от рыб, которые не любят попадаться на крючок и становиться жертвой, зрители обожают заглотить наживку и встать на сторону жертвы. Они уважают главных героев, но свою любовь к ним выражают только в том случае, если те жертвуют собой или если кто-то пожертвует ими! Исключение составляют сказки типа Супермена[1]. У которого, опять же, нет отличительных черт, он ведь Супермен. Так, наверное, зрители защищаются от реальности, где в любой момент кто-то может принести в жертву их самих. Они не любят обидчиков, но боятся их…

Мой последний приезд в Черногорию, на Свети-Стефан, лучше всего говорит о современном человеке. Там один хвалил другого такими словами: «Ты смотри, вот же какой гад!» Именно так думает и чувствует современный человек. Доброта дисквалифицирована, как и нравственность. Это больше не представляет практического интереса, это не категорический императив, как говорил Иммануил Кант. Нравственность и добро приравниваются к скуке.

19 марта 1994 года

Я люблю философствовать и упражняться в логике перед актерами. Философствую, потому что не верю, что репетиции текста или какие-либо традиционные приготовления помогают фильму. Художник-постановщик построит большой корабль, матросы приволокут его на берег Дуная, электрики протянут кабели, реквизитор доставит вещи из студии на грузовиках, художник по костюмам оденет актеров. Все выглядит естественным для сцены прибытия Марко, Черного и Натальи на корабль после похищения Натальи из театра. Наконец все готово для съемок большой ночной сцены. Этого совершенно достаточно, но если Вилко не включит искусственный свет, то всего этого самым прекрасным и естественным образом не будет видно. Стало быть, нет никакого естественного фильма.

Мысли о понятии естественного в кино переносят меня в детство. Возле моста Принципа, недалеко от того места, где я родился, Велько Булайич снимал фильм о сараевском покушении[2]. Когда режиссер готовил сложную сцену, я стоял за веревочным ограждением в группе сорванцов-чревовещателей с окраины. Они произносили имя знаменитого режиссера, не открывая рта. Потом похожий на медведя охранник разогнал проказ ников, чтобы не мешали великому художнику в подготовке важной сцены. Озорники прошмыгнули на второй этаж и, спрятавшись за высоким окном подъезда, поплевывали на режиссера и съемочную группу.

И лишь некоторые члены съемочной группы поглядывали на небо и вытягивали руки, думая, что снова начинается проклятый сараевский дождь.

Когда все было готово, Булайич рявкнул в мегафон:

– Мотор!

Сняли много дублей, и каждый раз режиссер впадал в жуткий транс. Оператор, снимавший ручной камерой, делал сложный кадр, пока Булайич его тряс (чтобы сделать изображение максимально естественным). Потом режиссер толкал неуклюжих статистов, которые в толпе и без того спотыкались о камни мостовой – тогдашней улицы Воеводы Степе. В кульминационный момент, когда Флоринда Болкан, игравшая роль Софии, должна была упасть, сраженная пулями Принципа, Булайич совершенно забыл поднять руку и таким образом подать актеру сигнал стрелять, чтобы Гаврило Принцип убил Фердинанда.

В возбуждении он ревел:

– Естественно, мать вашу, естественно!

К тому времени все уже встали и с удивлением переглядывались, а Булайич продолжал орать: – Чего смотришь?! Играй, играй!

Лишь позже, заметив Флоринду Болкан, пьющую кофе в отеле «Европа», он крикнул:

– Стоп!

От волнения и счастья, что он их больше не толкает и не бьет и что естественный транс закончился, массовка громко зааплодировала. Режиссер, конечно, полагал, что аплодисменты адресованы ему. Он улыбался и наслаждался. И когда прекрасная Флоринда смотрела на него с презрением, Булайич объяснял технические детали съемок гостю – Брацо Косовацу, члену ЦК СК Боснии и Герцеговины. Позже, после выхода фильма в прокат, я видел эту сцену, и она была очень неестественной.

Лера Уколова

Родилась в Москве. Окончила факультет журналистики МГУ. Работает с текстами в медиа и цифровых проектах.

Училась креативному письму в Creative Writing School и школе текстов «Мне есть что сказать». Живет в Тбилиси.

Цунами

Авто не узнал свою улицу. Листья засыпали город. Утонули бездомные, распухшие на хлебе собаки. Зной и дрожжи изнуряли их так, что они не отзывались ни на шум, ни на ласку. Утонул дедушка Арчил. Каждое утро он раскладывал на асфальте у дома Авто пакеты со скудным урожаем: мелким грецким орехом, сизым пыльным картофелем, сухофруктами. Сам он был похож на сушеную хурму: пропеченные солнцем щеки покрывал махровый налет седины. Исчезла и бабушка Натиа, сидевшая на крошечном рассохшемся табурете у двери подъезда. Она выходила на улицу за новостями. Нельзя было пройти мимо, не зацепившись за ее длинный язык. Непроницаемый ковер скрыл все, из чего когда-то состоял мир маленького Авто.

Девять лет назад Авто уехал из Грузии в Польшу, устроился работать таксистом, обменял тбилисскую квартиру на небольшую «двушку» в тихом районе Варшавы. Чувство другой земли обидело ревнивую родину, и она оставила его без имени. Каждый раз, называясь в новой стране, Авто был вынужден повторять: да-да, вы правильно поняли. Все улыбались, уверенные, что он придумал себе кличку, сев за руль. Никто не слышал, как округло и перекатисто билось внутри имени Автандил его первоначальное значение – самшоблос гулс, «сердце родины».

За все эти годы он ни разу не возвращался домой, но очередной документ для оформления гражданства потребовал поездки. Пробираясь сквозь листья, Авто подошел к своему дому. Двери в нем никогда не закрывались, лестничная клетка была не застеклена: это делало жизнь в доме общей, одной на всех. Ветер приносил в распахнутые форточки то вечерний выпуск новостей, то треск шашек соседской партии в нарды, то причитания, то песню или смех. Авто миновал крыльцо, лиственная шелуха отзывалась на каждый его шаг возмущенным всполохом. Этот звук он хорошо помнил, так говорила осень, которая круглый год квартировалась на его улице. Весной она отбирала свежесть у цветков миндаля и магнолии. Летом сушила платановые кроны, торопила их уронить свои жилистые пальчатые листья. В сентябре с упоением набрасывалась на все вокруг и почти никогда не уступала место зиме, разрешая снегу покрывать листву не дольше пары дней. Осень всегда была рядом, но так много листьев он еще не видел.

В Польше Авто сильнее всего удивили чистые улицы. Чья-то щепетильная рука каждое утро собирала листву в тугие черные мешки, торопясь скрыть следы свершившейся смерти. В Варшаве Авто узнал, что большие северные города не любят смерть, прячут ее. Люди исчезали так же быстро и бесследно, как листья. Прощания в Тбилиси, наоборот, были долгие, пышные. Маленькому Авто они казались праздниками – сыто, людно, столы, бокалы. Он любил, когда во дворе собирались гости. К кому именно они приходили, Авто узнавал из чужих слов – нарядный деревянный ящик стоял высоко на табуретах, не давая мальчику в себя заглянуть. Потом ящик поднимали еще выше, и, качаясь на плечах, он уплывал из двора. Впервые Авто заглянул внутрь, когда умерла бабушка. С тех пор похороны ему разонравились.

Бабушка Ия была ближе всего к Авто. Всюду были ее заботливые руки, терпко пахнувшие солодкой и лавандой, всегда присматривали за ним ее печальные, как отцветающие фиалки, глаза. Он называл ее «моя ботаническая бабушка», она занималась травничеством. В жаркие июльские дни они ездили за травами в горное село Коджори. Это была его любимая охота. Авто искал самый яркий и странный цветок, подзывал бабушку, спрашивал название и после нескольких секунд раздумий объявлял – этот! Вечером Ия шариковой ручкой выводила на пододеяльнике Авто выбранный им цветок, у нее всегда хорошо и точно получалось. Мама цокала на эти причуды, но белье в доме тщательно кипятилось, следов чернильной пыльцы не оставалось, предъявить было нечего.