Мой ураган - Райт Дана - Страница 33

– Ага, а потом на тебя упала Лия, а затем на вас свалилось пирожное. Похоже, должен был еще импотент упасть, но не задалось, да? – ухмыляется Самойлов.

– Мы.., нам надо идти, мы вообще позаниматься хотели, ты ведь не против? – хватаю за руку подругу, ища в ней поддержку, которую не нахожу.

Рука Лии безвольно висит, пока она придурковато улыбается владельцу квартиры. Похоже, не такая уж она и смелая, когда дело доходит до драки. Ага, так я и поверила, что она смогла бы оседлать этого парня, и от осознания этой мысли, мне вдруг становится легче.

– Я же сказал, ты можешь приглашать сюда друзей.

– Так кто такой импотент? – лезет в разговор Джес.

– Спасибо, мы будем в комнате, – сжимаю ладонь Лии и тяну ее из кухни, пытаясь не засмеяться, проходя мимо Самойлова, который, похоже, тоже готов расхохотаться.

Уже на лестнице мы с подругой слышим протяжное и детско-вопросительное «Ктоо такоой импотеент?», взрываемся диким ржачем и ускоряемся, чтобы скрыться в комнате от ответа на этот вопрос.

Нам нужен душ. Мы вымазаны кремом, а я еще и слюнями подруги, от которых меня, конечно, передергивает, но в дрожь не бросает, как случилось бы со мной еще год назад. Но в душ, конечно, я иду первая.

Занимаемся два часа, час из которых хихикаем над произошедшим на кухне, а еще полчаса обсуждаем каждый сантиметр Самойлова. Нам нравится его белоснежная рубашка и серебреные запонки на ней. И то, что нет галстука. И то, что первые две пуговицы на ней расстегнуты, тоже круто. Легкая щетина? Да, она ему очень идет. Лийка рассмотрела даже, как светлые серые брюки сидят на его заднице. Оох! Как же хорош этот парень! А его светлые волосы? Вот бы дотронуться до них, похоже, они шелковые на ощупь.

Так, ну все! Международное торговое право!

***

Полчаса ушло на объяснение слова «импотент» Джессике. Получилось, что это человек «очень важный», от английского important, и отсюда же «значимый, серьезный, многозначительный». Сошлись на том, что больше всего под это описание подходит ее опекун, так что я надеюсь хорошенько поржать, когда моя крестница обнаружит эти знания перед ним. Хоть бы это произошло при мне! Пожалуйста, Боги Мира, пошлите мне эту малость! Выражение лица Романова обещает быть бесценным. Не сможет он сохранить свою безэмоциональную мину, когда детский голосок назовет его этим примечательным словом.

Мы с Джес идем в бассейн на двадцать второй этаж, потому что ей необходимо расслабить мышцы после балетной тренировки. И вообще, малышка сегодня странно молчалива и выглядит замучено. Мне жаль ее. Я борюсь с желанием накупить ей сладостей, и весь вечер валяться на диване, просматривая мультики. Может, по магазинам ее свозить? Или в детский центр? Кино?

Почему она даже плавает сегодня молча? Не бесится, не брызгает меня, не пытается поймать? Я не могу смотреть на нее такую. Я хочу, чтобы эта девочка всегда улыбалась. За ее маленькую жизнь ей выпало слишком много дряни. Ей не довелось произносить слов «мама» и «папа», которые для каждого маленького человека самые близкие, дорогие, – о, надо, кстати, мамуле позвонить, – даже бабушки и деда с ней рядом нет. А Джес их любит. Всегда радуется, когда летит к ним на каникулы. А Романов еще и нагрузил ее под завязку. Если он сам с раннего детства не имел ни одной свободной минуты, и вечно был занят тренировками по всем видам спорта, учебой и еще тысячей различных кружков и занятий, не значит, что Джессика такой же киборг, как он.

– Джес, что случилось?

Я подсаживаюсь на скамейку в сауне, где мы греемся и обсыхаем после плавания. Нам повезло, сегодня тут никого нет. Джес прикладывает голову к моей руке, и мне кажется, по ней льется что-то жидкое. Так и есть. Малышка плачет. Беззвучно, не шмыгая покрасневшим носом, так же, как ее сестра. У Тины это нервное, после случая в лесу. Она плачет, чтобы ее никто не услышал. И я не хочу, чтобы моя крестница плакала так же. Пусть плачет, как нормальные дети, громко высказывая миру свое недовольство, только тогда мир поймет, что должен стать для них лучше.

– Эй, малыш, – я беру девочку за плечи, слегка потрясывая, заставляя посмотреть на себя, – расскажи мне.

– Ты не сможешь помочь, дядя Олег, – Джес вытирает слезы юбкой, присоединенной к ее плавкам, и снова опускает голову.

Мне больно слышать эти слова. Я хочу стать для нее тем человеком, которому она сможет позвонить через пять лет и рассказать о первой любви, пожаловаться на задиру из класса, попросить помочь отмазать ее от прогулов школы. Я хочу, чтобы она доверяла мне.

– Мы не узнаем, если ты не расскажешь мне о своей проблеме.

Давай, расскажи мне. Малышка, я люблю тебя. Я забил на все свои гулянки и попойки, чтобы сделать этот мир лучше для тебя. Доверяй мне, я не подведу.

Девочка собирается с силами, чтобы рассказать что-то, снова напоминая мне свою сестру. Тине так же требуется время для серьезного разговора. Они даже воздух вдыхают одинаково. Только вот свое детство Тина провела с любящими родителями в одном из самых спокойный городков Америки, а Джес… Черт! Да какого хрена они свалили? Как посмели оставить малышку на меня? Кто я ей? Крестный, который только и способен, что следить за ее передвижениями по городу, вовремя кормить и развлекать. Ребенку этого мало!

Блять! Какой же я никчемный!

– Дядя Олег, ты ведь меня любишь?– Джес, кажется, готова поговорить.

– Еще спрашиваешь? – улыбаюсь, мысленно умоляя ее довериться мне.

– Тогда ты не обидишься, если я скажу, что скучаю по Тине и Юре?

– Детка, конечно, я не обижусь, – хотя немного мне все же обидно. – Они же твои родители.

– Опекуны, дядя Олег. У меня нет родителей, ты забыл?

– Не забыл, – обнимаю девочку. – Но ведь они заменяют тебе родителей, значит, мы можем и так их называть.

– Однажды я спросила Юру, могу ли называть его папой, и он ответил, что я могу называть его, как захочу. Мы решили, что я буду называть его по имени, чтобы моему настоящему папе не было обидно.

– Ты ведь знаешь, что твой папа любил тебя и не хотел покидать?

– Знаю. А еще я знаю, что ты тоже меня любишь. Но мне так хочется домой, – по детской щеке снова бежит слеза, и это разрывает мое сердце, возможно, это вообще единственное в мире, что может разорвать его. – Очень-очень сильно. И чтобы там был Юра, и была Тина. Ты отвезешь меня домой? Я повидаюсь с ними и снова приеду к тебе, хорошо?

– Вот как мы поступим, – я вывожу ребенка из сауны, где уже достаточно жарко, – сейчас мы поднимемся ко мне, позвоним Юре, и подождем, когда он сам заберет тебя. Договорились?

– И ты точно не обидишься на меня?

– Джес, ты никогда не сможешь обидеть меня. Я всегда буду рядом с тобой, и ты всегда сможешь попросить меня о чем угодно.

– И ты дашь мне большоой молочный коктейль?

Эта девочка будет вертеть мужиками, как жонглер мячами, ведь я киваю ей в ответ, как машинный болванчик.

– Я люблю тебя, дядя Олег.

Девочка останавливается у женской раздевалки, обнимает меня, и я тихо отвечаю ей «Я тоже, малышка».

Быстро переодеваюсь и звоню Романову.

– Мы будем через три часа, – следует единственный ответ, который мог дать мой друг.

Так что, как только мы заходим домой, я делаю два больших коктейля, и раскладываю на ковре в зале «Монополию». Мы с Джес любим эту игру, жаль, что сегодня нас только двое, с нами частенько играют Коршуны, Кобари и, естественно, Романовы. Но нам надо как-то провести время, чтобы малышка не расплакалась снова.

За час до истечения трех часов, отведенных на перелет Романовых, со второго этажа спускается Соня со своей подругой. К этому моменту Джес уже скупила все автовокзалы, аэропорт и две улицы, так что я башляю ей почти за каждый шаг, посмеиваясь потиранию ее маленьких ручек от предвкушения добычи.

– О, я обожаю мафию! Меня никто не выигрывал, никогда. Вечно все просто сбегают, обанкротившись, – Соня оживленно рассматривает игровой расклад.

Девушка подходит к нам, оставляя подругу стоять у лестницы. Облизываюсь ее открытому коротким топом животику, и благодарю его широту за то, что при колыхании он открывает ребра, которые мне вдруг хочется пересчитать языком.