Царь нигилистов 7 (СИ) - Волховский Олег - Страница 10

— Я не специалист по уголовному праву, моя специальность — цивилистика, но с вами трудно не согласиться.

— Я недавно читал материалы одного дела, там нет адвокатов и множество злоупотреблений на следствии. Я считаю, что уже на стадии следствия нужен адвокат.

— Я знаю, какого. Читал ваш разбор.

— Папа́ дал?

— Да, государь.

— И что вы думаете?

— Я сначала не поверил, что это писал пятнадцатилетний юноша без юридического образования.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что это так. Кстати, следствие окончено, и есть постановление следственной комиссии.

— Вы его видели?

— Нет. Государь сказал, что следствие завершено.

— Значит, теперь их будут судить. Письменно и заочно. Как вы считаете, уголовный процесс тоже должен быть устным и гласным?

— Разумеется. Иные возражают, что есть язвы общественные, которые не следует выставлять наружу. Но только в отсутствии гласности мёртвый обряд может вытеснить из судов дух живой правды. И как мы можем надеяться на исправление общества в отсутствие света и искренности в правосудии?

— А что вы думаете про суд присяжных?

— Что это безусловно драгоценное учреждение. Принцип вынесения приговора на основе внутреннего убеждения заменил теорию формальных доказательств, служившую основой для применения пыток.

— Для меня главное даже не это, а его независимость. Судье тоже можно приказать, написать письмо, позвонить по телефону, пригрозить, подкупить, надавить авторитетом. С присяжными сложнее. А по поводу пыток… Просто признание — это не царица доказательств, даже если пыток нет. Есть много других причин для самооговора.

— Но пока нет новых судебных уставов харьковских студентов невозможно судить иначе, чем по-старому: в канцелярско-приказном порядке, — заметил собеседник.

— Судить нельзя, а простить можно, — сказал Саша. — Всё равно последнее слово за папа́: «Quod principi placuit, legis habet vigōrem» («Что угодно повелителю, то имеет силу закона»).

— Я слышал о вашем интересе к Дигестам, — сказал Победоносцев. — В нашем праве тоже есть это положение.

— Нельзя сказать, что оно мне нравится, — заметил Саша.

Победоносцев не поддержал тему.

— Когда государь дал мне читать ваш разбор студенческого дела, он не назвал автора. Я отозвался о вашем отзыве очень сочувственно, и тогда только он сказал мне, кто это написал. Я был поражён.

— Будем надеяться на ваш авторитет, — улыбнулся Саша.

— Александр Александрович, — проговорил Победоносцев. — Я должен сделать одно признание. Государь не знает, но между учеником и учителем не должно быть подобных недоговорок. Могу я надеяться, что вы сохраните моё признание в тайне?

— Разумеется, — сказал Саша. — Вы убили кого-то на дуэли?

— Нет, — усмехнулся собеседник. — У нас с вами похожие грехи.

— О! Вы сочинили конституцию?

— Не совсем. Я печатался у Герцена.

— В «Колоколе»?

— В «Голосах из России».

— А можно почитать?

Победоносцев кивнул.

— Там довольно критически о покойном государе, — признался он.

«Деда пнуть — это современная обязанность, — усмехнулся про себя Саша. — Без пинков нечитабельно».

А вслух сказал:

— Да и я сам к нему довольно критичен.

Гость поднял с пола портфель и достал оттуда небольшую книжку, обёрнутую в газету. Саша открыл первую страницу: «Голоса из России», издательство «Вольная русская типография», 1859 год, Лондон.

— «Граф Панин, министр юстиции», — подсказал Победоносцев, — памфлет.

Произведение занимало весь маленький номер и было анонимным. Саша усмехнулся. Меньше всего он ожидал от Победоносцева памфлета, напечатанного у Герцена.

— Обязательно прочитаю, — пообещал Саша. — Я был попросил автора подписать, но понимаю, что не подпишите.

— Нет, — кивнул собеседник. — Извините.

«Памфлет» Константина Петровича был несомненно произведением обличительным, но не сатирическим. Улыбнуло буквально в паре мест, где Саша увидел очередное доказательство известного тезиса, что в России за 200 лет не меняется ничего.

Как ни странно, памфлет не начинался с моря разливанного чистой воды, а переходил к сути буквально со второго абзаца.

И Саша предположил, что традиционное длинное вступление — это вовсе не вода, а дымовая завеса: ленивый цензор много букв не осилит, а прикорнёт за письменным столом, так и не добравшись до смысла, плюнет и пропустит в печать, не дочитав.

В «Вольной русской типографии» цензоров нет, поэтому и лить воду нет ни малейшей необходимости.

Первым делом автор пинал мёртвого льва: то есть покойного Николая Первого. Его царствование — «скорбная эпоха», которая отбросила Россию вглубь минувших веков, а правительство стало для народа чуждым и враждебным: на всем лежала гнетущая и обирающая рука власти, безусловной и безответственной.

И Николай Павлович, ослеплённый своим величием, не терпящий никакой самостоятельности, во всем поддерживал это суровое отдаление от народа, преследование всякой идеи, отречение от науки и просвещения, и культ военной дисциплины.

И вот в тяжкий год смерти императора возле трона не оказалось ни одного человека, на которого «смятённое отечество» могло бы смотреть с надеждой, ибо только рабы и ласкатели окружали престол.

Ну, да! Всех зачистили.

Покойный государь стремился превратить идею патриотизма в понятие о службе правительству. Управленцы думали не о пользе общественной, а о том, как бы попасть в милость к начальнику, как бы награбить и обогатиться.

Так что, когда правительство сменилось, испарился куда-то и патриотизм.

Власть в России захватили временщики — несколько любимцев, которые под личиной преданности престолу запирали дорогу всякой здравой мысли, всякой правде, а всё управление превратили в мёртвый механизм.

«Тьма все гуще и безотраднее ложилась на Россию, — писал Константин Петрович, — и движение мысли, обнаружение истины, сделалось почти невозможно».

'В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла',

— вспомнил Саша из несколько другой эпохи.

И только «человек с сердцем», продолжал Победоносцев, добрейший Александр Николаевич, сделавшись русским царём, «отворил нам дверь для света и воздуха».

Но сразу ситуацию не исправил. Власть в России щедро рассыпана повсюду: от министра до будочника — этакая «организованная анархия». И ни на каком уровне эта власть не стесняется законом.

Решение проблемы автор предлагал в чисто либеральном духе: нужен независимый орган, куда можно пожаловаться на любую власть, вплоть до министра, и который мог бы любого (за исключением монарха, естественно) привлечь к ответственности.

В общем, система сдержек и противовесов.

Ничего нового Победоносцев создавать не хотел, а надеялся восстановить престиж Сената, который и был задуман Петром Великим, как такой орган, который мог сказать министру: «Нет!», но был испорчен последователями, составлен из людей неспособных и робких и превращён в «военную богадельню».

А в особенности испорчен министром юстиции Паниным, который до сих пор почему-то министр юстиции.

Саша подумал, что Константин Петрович лоббирует отставку Панина. Себя прочит? Вряд ли. Слишком молод, едва за тридцать, и чином пока не вышел. Впрочем, эпоха реформ — всегда время молодых.

«В лице графа Панина николаевская система доведена до крайней точки, до нелепости, до сумасшествия», — писал Победоносцев.

Это система сознательного насилия, личного произвола, официальной лжи и лицемерия, возведённого в догмат.

Все решения Панина лишены логики, до крайности дики и напоминают притчу о ребёнке, который хотел чашкой вычерпать море. То он переводит чиновников с должности на должность и с одного края империи на другой без учёта и их желаний, и знаний, и необходимости. То приказывает закупать бумагу в Петербурге из-за дороговизны её в Москве, хотя дорожные расходы полностью перекрывают всю выгоду, то издаёт невыполнимые циркуляры и разводит лишнюю переписку. Так что бюрократические колёса вращаются в холостую, создавая только видимость деятельности.